Мертвец и спаситель

      Быстрый шаг, уверенное выражение лица, маленькая ухмылка в уголке рта — Анаксагор двигался по золотым коридорам Мраморного дворца так, словно тот принадлежал ему одному. Его конвой смущенно семенил следом. Недалекие увальни, они должны были сопроводить его как пленника в “щедро” отведенные под его содержание комнаты. Разве он похож на того, кто нуждался в сопровождении? Или того, кто попробует сбежать тихо? О нет, Анаксагор, если бы ему вообще нужно было бы сбегать сейчас, сделал бы это с апломбом и привычной высокомерной изящностью, втирая в лицо слепой правительницы всю глубину ее бессилия.       Да, все было именно так просто: сбегать он не собирался. Зачем, если Охема — запланированный этап в его исследованиях? Скоро он свяжется с Сенатом, доберется до статуи Кефала и тогда… получит свои ответы.       Или умрет, пытаясь.       Отмахнувшись от замявшейся перед золотыми дверьми его “темницы” стражей, ученый зашел внутрь и заперся там. И, лишь убедившись в отсутствии чужого внимания и золотых нитей вездесущей паучихи, позволил себе болезненную гримасу. Чуть-чуть, едва — лишь нахмурил брови и скривил губы. Ему нужно было сесть, сейчас же, иначе он позорно растянется на искусно сплетенном ковре мордой вниз.       Мутный взгляд скользнул по окружению и нашел подходящую цель, куда мужчина поспешил направиться прежде, чем очередной раскаленный спазм выбьет почву у него из-под ног. Обитый дорогой тканью диванчик тихо скрипнул под весом рухнувшего на него тела. Сдавленный шипящий выдох вырвался между зубов — боль ревела в груди, грызла разрушенную глазницу, гремела в черепе, перемешивая блистательный разум крошечной ложечкой в кашу.       О, дивный процесс умирания. Знал ли Анаксагор, что поглощение ядра пламени титана в его тогдашнем состоянии приведет к этому? Несомненно знал. Предполагал ли, что жалобы его тела будут такими отвратительно отвлекающими? Увы, не совсем.       Боль мешала думать и вместе с тем злила безмерно. Ведь как раз сейчас думать ему нужно было много: время ускользало сквозь трясущиеся пальцы. Сколько у него еще есть, недели две? И, о, удача, весь этот срок он будет заперт в сияющих наносной роскошью комнатах. Без алхимических талмудов, без своих заметок — те он тщательно уничтожил за собой — без даже маломальски приятного чтива. Взгляд скользнул по худому шкафу на другом конце комнаты. Анаксагор уже отсюда видел расписные корешки и нежные, пастельно-розовые цвета. Конечно, в качестве последней насмешки Аглая оставила бы его в комнате, полной слащавых дамских романов.       Анаксагор собирался умереть, но не прикасаться к этой мерзости даже в отчаянии. Кроме того, ему не нужны были его исследования в материальном виде — все, что необходимо для дальнейшей доработки плана, и так было в его голове. Если бы только не эта боль…       На краю сознания он услышал шелестящий смешок титана Разума. Та явно веселилась при виде страдания гордеца, что решился бросить вызов устрою этого мира.       — Пошла вон, — сухо бросил ученый, потирая лицо рукой.       — Твой острый язык не скроет твоего отчаяния, Анакса, — пропела Керкес, призрачной фигурой склоняясь над его плечом и игнорируя раздраженное шипение мужчины в ответ на нелепое сокращение его имени. — Ты заперт, обречен умереть в одиночестве, пока другие ползают в политических дрязгах. Как ты планируешь исполнить свое желание в таких условиях?       Он бросил на нее насмешливый взгляд, бледные губы дернулись в фальшивой ухмылке. Богиня? О нет, в его глазах она была лишь любопытной назойливой женщиной, духом, досадливо идущим в комплекте с ядром пламени.       — Прочитай мой разум, если тебе любопытно, титан.       Та лишь улыбнулась загадочно и до дурноты нежно, как будто ей и вправду было жаль его, и потому Керкес сохранит его разум нетронутым. Но Анаксагор знал наверняка, что та этого не сделает по иной причине — лезть в хаос его мыслей, пока те сотрясаются в агонии медленно разваливающегося человеческого каркаса — то еще удовольствие. Часть его хотела, чтобы Керкес все же сделала это. Может тогда Анаксагор также смог бы откусить кусок от ее воспоминаний, украсть знания титана. Соблазнительная мысль.       Однако Керкес, словно прочитав его намерения, лишь шелковисто рассмеялась, ветвистые рога в ее волосах качнулись, и призрак богини ускользнул сквозь стену — бродить по дворцу так, как не мог он, словно в насмешку над его положением.       Откинувшись на спинку дивана, ученый прикрыл глаз и сделал медленный вдох. Боль постепенно угасала, оставляя лишь горькое послевкусие в обещании вернуться позже, и тишина в этот миг показалась благословением для воспаленного разума. Аквамариновая радужка помутнела в тяжелых размышлениях — собственная смерть не покидала его мыслей. Не из-за страха, вовсе нет. Анаксагор не боялся смерти. В действительности, его можно было назвать уже мертвым. Ходячий труп — его тело просто еще не осознало, что он обречен. Что он сам обрек себя на это. Но, право слово, смерть казалась небольшой ценой за то, что он получит взамен.       Истину. Ту, что искал всю жизнь.       Потому что его теории, те, в коих он был уверен сильней, чем в существовании Солнца, все еще оставались теориями без доказательств. Люди жили в своих заблуждениях, прятались за стенами пророчеств, но все это была ложь, настолько красиво сплетенная из правды, что вызывала в ученом иссушающий душу гнев. Боги? Люди? Преследующие пламя? Это все был фарс, представление, поставленное неизвестно кем и неизвестно для кого. Он знал это, видел неровные мазки краски на декорациях и плохо спрятанные края занавеса. Он видел, куда ведут их роли, мог прочитать незримые строки сценария. Никого из них не ждал счастливый финал, какие бы надежды не питали его ученики и соперники. Он знал это. Но не мог доказать. Пока что.       Скоро, скоро, скоро Анаксагор бросит уродливую правду к ногам этих трусов и будет смеяться, абсолютно, бессовестно счастливый на пике рассыпающейся реальности. Они будут в ужасе смотреть, называть его еретиком и требовать казни, но ах-ах, какая сладость, он умрет сам, с последним аккордом высвечивая изнанку этого постановочного мира.       Эти мысли — амбициозные и восторженные — были прерваны внезапным звуком, раздавшимся в тишине его “темницы”. Кто-то робко поскребся в дверь.       Итак, путем быстрых размышлений, Анаксагор быстро пришел к выводу о том, кто это мог быть, и закатил глаз.       — Входи, — ответил он глухо и поправил свою позицию на диване, закинув ногу на ногу и подперев лицо кулаком в картине скучающего аристократизма. Не стоило терять лицо ни при каких обстоятельствах, даже если это — пленение и неминуемая кончина.       Дверь отворилась, и в зазор протиснулась беловолосая голова его бывшего ученика. Голубые глаза просияли, и тот просочился в комнату, запирая за собой дверь и быстро двигаясь в сторону мужчины.       — Профессор! — блеснул улыбкой он и остановился напротив дивана. — Я слышал, что Аглая велела перевести вас сюда…       Анаксагор едва сдержал насмешливый фырк: прошло меньше часа со смены его места содержания, а мальчишка уже здесь. И смотрит этими голубыми, ищущими глазами, словно щенок, которого пнули и выбросили под дождь — подбери, обогрей, утешь, не бросай. Кто вообще мог быть жестоким с этим милым юношей?       Ах, да… Анаксагор мог.       — Твоя хозяйка была очень гостеприимна, — ответил ровно ученый, но внутренне усмехнулся, когда увидел, как дернулась улыбка Фаенона.       Блондин вздохнул и неловко потоптался на месте, в воздухе повисла неловкая пауза. Ну, неловкая для парня, Анаксагор же вполне довольно процветал в чужом стыде. Был ли он жесток по отношению к бывшему ученику? Возможно. Но мужчина не собирался нежничать и смягчать слова. Часть его, несомненно, была несколько ранена тем, как все обернулось.       — Не говорите так…       — О? — улыбнулся шире ученый и вальяжнее развалился на своем месте. Видеть, как смешно Фаенон мнется напротив, как провинившийся мальчишка, было великолепным зрелищем для его эго. — Почему нет? Она ведь твоя новая хозяйка, разве не так?       — Перестаньте. Вы знаете, почему я ушел, — хмуро ответил парень. Голубые глаза остро блеснули.       Вызов в его голосе не обманул ученого ни на мгновение. Он знал того, как облупленного, знал, какой груз тот несет, знал, почему тот пришел сейчас. Но это не значит, что это знание сделает его мягче. Это не значит, что Анаксагор не был глубоко уязвлен тем, что мальчишка переметнулся от своего учителя под золотое сияние лживого гобелена пророчества.       — Допустим. Но что тогда ты здесь делаешь сейчас? — мужчина вздернул светлую бровь и растянул губы в неприятной улыбке. — Не нравится новый поводок? Золотая нить на твоей шее оказалась короче, чем ты думал? Или рука хозяйки не такая ласковая?       С каждым едким словом фигура Фаенона съеживалась все сильней, а подбородок опускался все ниже в стыде. Анаксагор окинул того усталым взглядом. Вид ему понравился, правда, но короткий всполох обиды быстро утих.       Все это не имело смысла. Он собирался умереть по истечению двух недель, а его ученика ждет намного более страшная судьба. Они оба выполнят свои роли и упадут на дно коробки использованных фигур. Он мог бы, вместо выговора и насмешек, поступить для разнообразия не как скотина.       В конце концов, он в тайне заботился о мальчишке, сильно и глубоко. Возможно от того его вечно рациональный разум так цеплялся за обиду предательства, которое и предательством то и не назвать в полной мере. Ведь Фаенон ничего ему не был должен и ничего не обещал. Анаксагор сам допустил ошибку, позволив себе привыкнуть, устроиться в новой рутине и принять как должное то, что оказалось временным…       Мужчина осмотрел молчаливую высокую фигуру и выдохнул, поза его смягчилась совсем немного, острые углы потеряли резкость. И внимательные голубые глаза тут же заметили эту маленькую перемену, мигнули ярко из-под небрежной челки. Мозолистые пальцы дернулись по бокам стоящего в ожидании героя — он почти вибрировал в нетерпении, и Анаксагор, без тени былой ухмылки, снисходительно махнул тонкой ладонью вниз.        В то же мгновение крупная фигура блондина сложилась на пол — Фаенон бухнулся на колени с неприятным стуком и быстро прижался грудью к тонкой ноге учителя, вцепился пальцами в жесткую ткань брюк и притерся щекой к острому колену с облегченным выдохом.       Бледные пальцы неспешно запутались в небрежных локонах, ероша белые пряди с ласковостью хозяина, утешающего испуганную собаку. Сердце Анаксагора сжалось и заныло при виде слабой дрожи в чужих плечах. Бедный его ученик… Герой, без прошлого и без будущего — мальчишка был обречен, казалось, с самого своего рождения. С момента, когда кровь его была отмечена золотом, а Кефал выжег метку в голубых глазах.       Анаксагор хотел бы оставить его себе, этого уставшего мальчика, с сердцем настолько добрым и праведным, что это было неправдоподобно до смеха. Нареченный героем, облаченный в мантию спасителя, Фаенон покорно шел тем путем, о котором молили его люди. Он мог бы остаться тогда в Роще Муз, остаться подле ученого вот так, как сейчас.       — Простите, профессор…, — тихо выдохнул он и потерся щекой о колено мужчины, но замер, когда почувствовал слабый рывок в волосах. И поспешил исправиться: — Простите, хозяин.       Тихо хмыкнув, Анаксагор возобновил ласковое поглаживание, обвода кончиками пальцев виски, край ушной раковины, линию сильной челюсти. Он потер золотое солнце на преданно открытой шее, и ногти его злобно впились в метку. Ну почему все должно быть так? Почему этот мальчишка смирился со своей судьбой, с бредовым пророчеством? Зачем идет на поводу слепой и глазами и сердцем Аглаи, словно послушный пес?       — Ты глупец, Фаенон, — тихо, с каплей горькой нежности прокомментировал ученый.       — Я знаю, — без споров согласился тот.       — Хорошо. Хоть какое-то понимание есть в твоей твердой голове, — насмешливо продолжил Анаксагор, прослеживая тугие мышцы под бледной кожей.       Словно жаждущее ласки животное, Фаенон послушно откинул голову выше, молчаливо умоляя о внимании и нежности. Словно боясь потеряться в водовороте того ужаса, в который скатывалась его жизнь, он лишь сильнее прижимался к ногам учителя, пальцы его почти до скрипа стискивали ткань чужих брюк.       Отчаяние волнами скатывалось со скрюченной на полу фигуры, и Анаксагор позволил горькому сочувствию отразиться на своем лице и затопить сердце. Но лишь на мгновение. Он быстро скрыл любые следы этой горькой привязанности. Оно того не стоило.       Потянув белоснежные пряди вверх, ученый вынудил обреченного героя поднять голову и открыть глаза. И мольба в голубых радужках ощущалась куда болезненнее, намного ужаснее даже той боли, что испытывало недавно его умирающее тело.       Тонкая рука обняла щеку блондина, большой палец задумчиво скользнул по нижней губе, обводя нежную подушечку. Анаксагор с пустым лицом наблюдал, как этот голодный рот приоткрылся, и влажный теплый язык скользнул по его пальцу. Не услышав резкого протеста или приказа остановиться, Фаенон прижался губами к кончику пальца, поднял руки и обхватил запястье учителя, осыпая дрожащими поцелуями каждую фалангу, прижимаясь открытым ртом к центру холодной ладони, выдыхая на бледную кожу свое отчаяние.       — Пожалуйста, — просьба, потерянная и слабая.       И как он, умирающий и вынужденный вскоре бросить своего ученика одного, мог отказать? Анаксагор отпустил его лицо, откинулся на спинку дивана и сказал ровно и холодно:       — Раздевайся.       Блондин вздрогнул от смены тона, но его руки среагировали быстрее разума, начиная несдержанно сдергивать пальто, элементы доспехов, ремни, рубашку, сапоги, чертовы штаны и белье.       — Какой нетерпеливый питомец, — с маленькой усмешкой заметил ученый и обвел взглядом мускулистое тело и уже солидно затвердевший член.       Вернувшись на место у ног мужчины, Фаенон обхватил руками узкие бедра, пальцы его жадно терлись о ткань, и он порывисто потянулся рукой к пряжке чужого ремня. Но тут же жесткие пальцы, впившиеся в щеки и дернувшие вверх, заставили его замереть и поднять взгляд на мрачное лицо ученого.       — Я разрешал? — едкий вопрос.       — Нет, хозяин, — кротко и стыдливо отозвался блондин, опуская глаза на чужой пах.       Хотя Фаенон едва ли на самом деле чувствовал стыд за свою поспешность. Тело почти вибрировало от нужды, пальцы дрожали от желания — он хотел его. Хотел так сильно, что низ живота уже сводило, а на крупной головке наворачивались первые капли предэякулята. И самое главное — он мог бы получить то, что так сильно жаждет. Он был выше, больше, сильнее, а учитель — бесправный пленник в Мраморном дворце. Он мог бы взять то, что хотел без каких-либо усилий или последствий. Тень на задворках сознания, злая и вкрадчивая, глумливо шептала о том, как хорошо это будет.       Но он не станет. Больше, чем тупого наслаждения плоти, он хотел контроля. Контроля профессора, лишающего необходимости думать и тащить ношу чужих чаяний. Подавляющей и освобождающей власти чужих приказов. Все существо блондина корчилось в стыдливом удовольствии от ожидания и представшего глазам контраста — его голое покорное тело на коленях напротив властной и полностью одетой фигуры его учителя, его хозяина.       — Простите, хозяин, — извинился он и убрал руки. Он был хорошим мальчиком. Когда хотел. А он хотел!       — Стоило мне спустить тебя с поводка, и вот ты уже совсем обнаглел, — раздраженно продолжил Анаксагор, но хватку на лице ученика ослабил. — Может, ты забыл свое место?       Фаенон тут же мотнул головой в отрицании, прижимая жаждущий, но извиняющийся поцелуй к одетому колену.       — На коленях у твоих ног, я помню. Мне жаль… Я, — он запнулся, смаргивая резь в глазах. Стыдно. — Я скучал.       Хватка мужчины расслабилась, он снова огладил красивое лицо, обвел пальцами дрожащие губы и потер едва заметную серую тень под голубым зажмурившимся глазом.       — Бедный мой питомец, — низко заговорил, практически заурчал в утешении Анаксагор. — Ты ушел из-под моего влияния, думая, что так будет лучше для всех. Но что в итоге? Ты помог всем, кроме себя и стал еще несчастнее. Ты думал, что чувства единения с Преследующими пламя будет достаточно, думал, что Аглая даст тебе цель и смысл лучший, чем я. Но ты ошибся.       Аквамариновая радужка скользнула вверх, ощущая незримое присутствие, чувствуя наблюдение золотых нитей ткачихи. Хорошо. Пусть смотрит. Пусть видит, где на самом деле лежит сердце ее золотого героя. Мрачное удовлетворение заклокотало в груди ученого. Верно. Фаенон мог пойти на поводу своей праведности, но по-настоящему он принадлежал не этому миру, не этим людям, и даже не чертовой высокомерной женщине.       — Чей ты, Фаенон? — темно промурлыкал мужчина, наклоняясь над коленопреклоненной фигурой, отбрасывая длинную тень на спасителя мира.       — Твой, хозяин, — не раздумывая, не колеблясь, не сомневаясь. Голубые глаза почти сияли нестерпимым светом желания и тоски.       Ухмылка на лице ученого растянулась до хищного оскала.       — Умница, — проурчал он и наклонился ниже, прижимаясь ртом к губам ученика, ловя скулящий вздох и чувствуя жаждущий жар чужого обожания.       Блондин в то же мгновение приоткрыл рот, ткнулся языком в желанные губы отчаянно и голодно, всем телом прижался к ногам учителя. Ему нужно-нужно-нужно хотя бы немного больше! Но его хозяин лишь высокомерно усмехнулся и двинулся назад. С жалобным скулением Фаенон потянулся вслед за тонкими губами, упираясь руками в диван, приподнимаясь с пола и… получая очередной немного болезненный рывок за волосы.       — Терпение, — наказывающий тон, но в радужке ученого плясало мрачное удовольствие. Он развлекался, дразнил.       А Фаенон сходил с ума, мышцы его рук напрягались в подавленном желании просто прыгнуть на мужчину и накрыть ухмыляющийся рот своим, прижать тонкую фигуру к дивану, оставить на красивой шее яркий укус и сорвать чертову пижонскую одежду с желанного тела, развести эти длинные ноги и-!       И Фаенон с угрюмым шипением рухнул обратно на колени, наклоняясь над одетым бедром ученого и обозначая слабый раздраженный укус сквозь ткань. За что получил еще один раздраженный рывок в волосах.       — Тихо, — шикнул Анаксагор и фыркнул, когда его взгляд встретился с потемневшими в возбуждении глазами героя. — Ну-ну, не стоит так расстраиваться. Ты же не хочешь сделать что-нибудь глупое, верно? Если продолжишь вести себя так несдержанно, я могу и расстроиться, питомец.       Последнее предложение щелкнуло словно хлыст, и блондин тут же виновато опустил голову. Полюбовавшись его пристыженным видом, ученый медленно двинул ногой, протискивая ее между бедер ученика. Его голень потерлась о нежную кожу внутренней стороны бедра, а после поднялась выше и мягко надавила на крепко стоящий и изнывающий от желания член. Звук, который издал его питомец, был совершенно очаровательным.       Прелесть.       С усмешкой Анаксагор наблюдал за тем, как тот раздвинул ноги шире и прижался крепче к его голени. Но, как только мужчина увидел, как мозолистая рука двинулась к жаждущему внимания органу, то тут же бросил лаконичное и радостное:       — Нельзя.       Фаенон расстроенно застонал, но руку опустил и уперся лбом в чужое бедро. Горячие губы оставляли там маленькие поцелуи, опаляющие даже сквозь одежду.       — Пожалуйста… хватит дразнить меня, — выдохнул он и поднял молящий взгляд. Причина его волнения посмотрела на него почти равнодушно. Фаенон тут же попытался исправиться. — Пожалуйста, хозяин, — все такой же спокойный взгляд в ответ. Боги, он собирался взорваться от воздержания и умереть прямо там. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!       Анаксагор чуть откинулся назад и тихо рассмеялся. О, вид спасителя на коленях перед ним, молящего хотя бы о капле внимания был упоительно прекрасен.       — Хороший мальчик, — шелковисто промурлыкал ученый. А после обхватил вихрастый затылок и надавил, придвигая ближе к себе до тех пор, пока парень не прижался щекой к его паху. — Но ты можешь попросить меня лучше, не правда ли?       О, Фаенон собирался попросить его лучше. Он собирался так его попросить, что высокомерный ученый потеряет всю свою хваленую возможность прямо мыслить. Не теряя ни минуты, блондин протянул руки к ремню и застежкам, быстро дергая те в стороны и освобождая полувставший член мужчины. Это было почти оскорбительно: как он сам практически не мог сидеть на месте, потираясь пахом о все также снисходительно подставленную голень, в то время как Анаксагор оставался таким холодным. Таким собранным. Таким раздражающе спокойным, словно Фаенон не стоял на коленях абсолютно нагой перед ним, умоляя о трахе. Черт возьми!       Обхватив рукой нетолстый, но длинный член, Фаенон почти любовно обвел мозолистыми пальцами каждую венку и жарко выдохнул на головку. Дразнить в ответ не было сил, иначе он рискует захлебнуться слюной сам, потому он сделал лишь пару качающих движений ладонью, прежде чем открыл рот и широко лизнул головку. Нетерпеливый язык обвел ее контур, прошелся кончиком по уздечке и крайней плоти, но этого было мало, безумно мало, и Фаенон опустил голову ниже, проводя языком по всей длине медленно твердеющего органа, оставляя поцелуи на каждом доступном местечке.       Слабое сжатие тонких пальцев в волосах и едва слышный вздох над головой были всем необходимым ему поощрением. Оставив еще несколько поцелуев у самого основания, Фаенон снова приподнял голову, поднял темный взгляд вверх, встречаясь с такой же потемневшей аквамариновой радужкой, и медленно и широко открыл рот. А потом с жадностью двинулся вниз, вбирая член сразу до половины, сжимая губы вокруг плоти и двигая языком с максимально далекой от сдержанности интенсивностью.       Медленно, так, чтобы это не казалась намеренным, он втискивался между ног учителя, двигая головой вверх и вниз в пойманном ритме. Заикающиеся движения и хлюпающее звуки собственного рта посылали огненные всполохи прямо в пах — Фаенон чувствовал, как его слабое терпение трясется на грани краха. С каждым движением он опускался все ниже, вбирая твердый член все глубже, менял наклон головы, чтобы впустить плоть учителя дальше в горло, мягко сжимал и стонал, посылая вибрации по напряженной длине — все это ради одного тихого стона, сорвавшегося с бледных губ.       — Такой старательный, — сбито похвалил Анаксагор, ероша волосы ученика. — Так стремишься угодить. Ты нравишься мне таким, ты знаешь? Услужливым и тихим.       Похвала заставила Фаенона вздрогнуть, зажмуриться и тихо застонать с членом глубоко в глотке, прижимаясь носом к светло-зеленым волосам в паху учителя. Теряя всякие остатки самообладания, продолжая сосать так, словно от этого зависела его чертова жизнь, он поднял руки, проводя пальцами и ладонями по коже живота мужчины, обводя выступающие тазовые косточки и дергая штаны ниже. И его не остановили. Стройные бедра разошлись чуть шире, сверху послышался снисходительный запыхавшийся смешок, и Фаенон набросился на представившуюся возможность, позволяя рукам бродить.       Вкус его хозяина на языке, ощущение прохладной кожи под ладонями и эти тихие звуки чужого удовольствия — все это сводило с ума. Но больше всего — невозможность прикоснуться к собственному твердому до боли члену. Он не мог больше терпеть это. Широкие ладони помяли мягкую внутреннюю сторону бедер мужчины, и одна из рук скользнула к паху. Мозолистые пальцы нежно погладили и обвели мошонку, а после потерли и надавали на маленькое мягкое место за ней.       Чуткий до любой реакции, блондин почти ухмыльнулся от ощущения вздрагивания тела под его руками и того, как напрягся член в его горле. Не раздумывая, он позволил своим пальцам двинуться дальше и осторожно, едва ли надавливая, потер сжатый вход. И тут же ощутил как жестко тонкие пальцы впились в его загривок в неприкрытой угрозе.       — Несносный мальчишка, — прошипел Анаксагор, другой рукой грубо толкая белобрысую голову ниже, заставляя взять его целиком и замереть неподвижно. — Ты пытаешься напроситься на наказание?       Фаенон вздрогнул. И ощутил волну жара, опалившую лицо и внутренности и рухнувшую прямиком в член. О, черт возьми, да! Он хотел быть наказанным! Но в то же время наказание учителя заставит его извиваться и терпеть еще долгое время, слишком долгое. И он не был уверен, что выдержит. Не сегодня, не сейчас, после столь долгой разлуки, после стольких дней без возможности почувствовать эти жесткие пальцы в волосах, последовать этим командам почти раболепно.       Шумно выдохнув, Фаенон неохотно убрал руку из-под учителя и почти скромно положило ладони на одетые стройные бедра. Он будет хорошим. Он будет послушным. Пока может.       — Так-то лучше, — хмуро заключил мужчина и отпустил взъерошенные волосы. — Еще раз так сделаешь — свяжу.       Жалобное и жаждущие скуление ученика заставило его улыбнуться. Анаксагор спокойно — настолько, насколько мог сделать вид — наблюдал за движением чужой головы, чувствуя как старательно пытался доставить ему удовольствие мальчишка. Присутствие золотых нитей Аглаи только еще сильнее разжигали его мрачное наслаждение. Каково тебе видеть своего выбранного героя, так старательно отсасывающего твоему сопернику?       Ученый хотел смеяться при этой мысли. Впрочем, мысли о высокомерной паучихе он смахнул на край сознания, сосредотачивая все свое внимание на голодном до ласки ученике. Видя, как тот усердно старался для него, мужчина одобрительно огладил руками рельефные плечи. А после поднял ладонь к белобрысой макушке и сам задал темп, подталкивая голову героя ниже и медленней.       — Не спеши, — властно приказал он, удовлетворенно отмечая, как тот мгновенно последовал его словам.       Сладкое и жаркое давление рта, влажное движение языка по чувствительной плоти — Анаксагор не мог держать маску хладнокровия дольше. Не тогда, когда искры удовольствия стреляли прямо в живот и скручивали там узлы. Спустя еще пару минут тихие стоны стали срываться с тонких губ все чаще, и бледные бедра едва заметно толкались навстречу податливому рту. Он видел в затуманенных похотью голубых глазах готовность принять все, что ему дадут, видел стремление мальчишки довести его до пика, разрушить в удовольствии. И Анаксагор не хотел сейчас ничего сильнее, чем схватить обеими руками белобрысую голову, резко ускоряя темп, вбиваясь в покорное горло, и кончить так, чтобы тот захлебнулся его семенем.       Однако он не был уверен, что в своем состоянии ходячего трупа у него хватит сил на второй раунд. Потому, спустя еще пару минут, когда он приблизился к разрядке, Анаксагор с сожалением дернул голову ученика вверх. Тот выпустил смоченный слюной член с пошлым хлюпаньем и разочарованно застонал, безуспешно дергаясь обратно вниз.       — Хозяин…, — жалобный взгляд, едва скрывающий глубину похоти в голубых радужках.       — Достаточно. Ты хорошо поработал, — похвалил мужчина и хмыкнул, увидев как расширились чужие зрачки в темном удовлетворении. — А сейчас… На постель, на спину, — короткий приказ, и ученый отпустил хватку в чужих волосах.       Фаенон тут же вскочил и мгновенно прыгнул в сторону кровати на другом конце роскошной залы. При виде такой прыти Анаксагору захотелось рассмеяться. И заурчать в удовольствии.       Такой послушный. Замечательный.       Медленно, сознательно неторопливо он встал с дивана и двинулся следом, на ходу расстёгивая и сбрасывая накидку и рубашку. Вслед за ними постепенно полетели ботинки и узкие штаны. Анаксагор не спешил, насмешливо наблюдая за горящим взглядом, скользящим по его жилистому телу. Обожание и восхищение в голубых глазах льстило и подпитывало его эго на совершенно ином уровне.       Потягивась, ученый, наконец, подошел к постели, где шумно сопел Фаенон, лежа на спине с гордо торчащим вверх членом.       — Хороший мальчик, — сладко похвалил еще раз мужчина и усмехнулся уголком рта, видя как тело героя реагирует на похвалу, как напрягаются крупные мышцы и сбивается дыхание.       Такой милый, такой отзывчивый. Такой прекрасный… и обреченный. Сердце снова сжалось в боли и сострадании.       Нет-нет, сейчас не время.       Анаксагор поворошил ногой свои одежды и достал пузырек с маслом — стандартный компонент из его алхимических запасов. Маленькое отвлечение дало ему секунду, достаточную для того, чтобы скрыть отголоски скорби во взгляде. Но полностью спрятать он это не смог: в его движениях, пока он забирался на постель и садился на бедра мальчишки, в ласке его руки по бледной горячей коже накаченного живота, в нежном качании возбужденного члена против другого — везде сквозила заунывная нота отчаяния.       — Хозяин? — и Фаенон заметил, голубые глаза с подозрительным опасением скользнули по гибкой фигуре.       — Тихо, — отрезал тут же ученый и сжал в ладони обе их длины, качая ленивым движением. — Ты будешь молча лежать. Двигать руками запрещаю. Ослушаешься — выгоню нагишом в коридор и не пущу обратно. Понял?       Блондин тут же заткнулся и послушно кивнул, а Анаксагор поспешно вернул своим действиям былую властность и отстраненность. Не имело смысла вносить хаос в и так изношенный разум парня. Не было смысла рассказывать ни о своем плане, ни о том, что скоро его учитель оставит его на совсем. И так же не было смысла требовать от мальчишки каких-либо обещаний. Тот все равно последует своей судьбе и сделает так, как гласит пророчество. Не потому, что он был слеп или глуп, но потому что сердце его было добрым до слез, которые порой хотел пролить его учитель.       Глупый, глупый мальчишка.       Рука Анаксагора нежно обводила контур его мышц, чувствуя силу, мощь будущего титана под кончиками пальцев.       Глупый… И нежный, мягкий, красивый и отзывчивый, такой светлый и ласковый — Анаксагор хотел бы спасти его из этой петли, вытащит вихрастую голову из джута и спрятать в своей тени, скрыть в лабиринтах своих знаний и алхимических туманов. Но это было невозможно.       Мужчина открыл бутылек и вылил немного масла на ладонь, обхватил оба их члена и растер, вырывая стон и всхлип из горла героя. Он смотрел, как дрожало сильное тело под ним, как вздымалась грудь в заполошном дыхании, и сердце его болело.       Глупый, прекрасный, милый герой. Почему самые светлые души обречены нести самое страшное горе? Почему на их плечах выезжает весь мир, а после воспевает им баллады, наслаждаясь жизнью, пока герои кормят червей? Какая жалкая награда за великую жертву…       Но он думал не о том, и нетерпеливое сопение вернуло внимание мужчины.       Анаксагор приподнялся с сильных бедер парня и завел руку ниже и под себя, видя как чужой голодный взгляд следит за каждым его движением. С маленькой усмешкой ученый подвернул таз немного вперед, раздвигая скользкими пальцами края ягодиц и смазывая сжатое колечко мышц.       Фаенон мог поклясться, что забыл, как моргать. Его руки дрожали по бокам в яростном желании схватить, притянуть, дотронуться самому. Но, послушный приказу, он лишь с выжигающей изнутри похотью следил, как пальцы кружат по краям тугого входа. А потом одна тонкая фаланга надавила и скользнула внутрь. Послышался жалкий всхлип, и Фаенон не сразу понял, что звук вырвался из его собственного горла. О, он собирался умереть вот так.       Учитель его тем временем продолжал свое откровенное представление, медленно вталкивая палец глубже и вытаскивая обратно. Внутрь и наружу, снова и снова — плавно, чувственно, непростительно медленно. Спустя бесконечное количество времени к первому присоединился второй. От вида того, как тело его хозяина втягивает внутрь эти греховно красивые длинные пальцы, Фаенон хотел выть. Его бедра дрожали. Он сам весь дрожал. А учитель хрипло и тихо смеялся и неспешно вводил третий палец, массируя мягкие стенки, растягивая себя для него. Когда три пальца скользнули неприлично глубоко и ладонь мужчины согнулась, тот мягко вздрогнул и прогнулся в спине с тихим стоном.       Раздраженное, расстроенное ожиданием рычание вырвалось из горла Фаенона. Он хотел умолять, но ему было приказано молчать. Это было невыносимо. Это было до ужасного зло. Он боялся, что может кончить просто от представшего перед ним вида и длительного воздержания.       А затем свободная рука Анаксагора внезапно легла на его перевозбужденный член, резко сжала и грубо дернула вверх-вниз. Слишком быстро, слишком резко, слишком-слишком-слишком! Он не мог предупредить учителя, следуя приказу, не мог ничего, кроме как громко взвизгнуть и прогнуться в пояснице, яростно толкаясь навстречу благодатной руке. Жар сгустился в паху, и спустя всего пару движений он поперхнулся воздухом и кончил в эту тонкую ладонь, пачка свой живот и пальцы хозяина спермой.       Лицо его загорелось в стыде при звуке чужого тихого смеха.       — Как мило. Так сильно хотел меня, что больше не смог терпеть? — мурчал ученый, продолжая медленно и сладко растягивать себя. Фаенон стыдливо отвел взгляд, слабо радуясь тому факту, что все еще должен молчать.       Но Анаксагор наклонился ближе к его лицу и оставил легкий прохладный поцелуй на покрывшейся румянцем скуле, лизнул тут же распахнувшиеся губы и выдохнул ему в рот:       — Не расстраивайся, питомец. Я уверен, ты быстро вернешь свой интерес.       У Фаенона не было времени обработать эти слова, прежде чем он почувствовал, как рука мужчины берет его собственную, пачкает пальцы маслом из бутылки, а затем тянет к паху.       — Медленно. Можешь двигать руками, — дал тот разрешение и прижался губами к его губам, проталкивая язык в услужливо распахнувшийся рот.       Задушенный стон блондина потерялся в мокром беспорядочном поцелуе. Грудь учителя коснулась его груди, и Фаенон тут же обнял его одной рукой, прижимая к себе теснее, плотнее, крепче. Кожа к коже, так близко, что он мог чувствовать биение сердца напротив. Пальцы между стройных бедер немного дрогнули, но надавили на приоткрытое после подготовки отверстие. И два из них со сводящей с ума легкостью скользнули внутрь. Фаенон заскулил в желанный рот, ощущая как мягко и горячо сдавило его фаланги, как влажно двигались смазанные пальцы в этом гладком тепле. Ненасытный, он сильнее прижался ртом ко рту раздразнившего его мужчины, скользя языком по стенкам его рта, облизывая чужой язык, смешивая слюну и плавясь от их общего вкуса. Пальцы его почти грубо толкнулись глубже и согнулись в поисках, через мгновение уговаривая из горла вздрогнувшего учителя приглушенный хриплый стон.       Фаенон использовал свободу своих рук и рта насколько возможно, отрываясь от губ учителя и оставляя дорожку порывистых мокрых поцелуев на его щеках, челюсти, шее, словно он и правда был не больше, чем голодное до внимания и нежности животное. Свободной рукой он скользил по медленно согревающейся коже, сжимал бока и бедра мужчины, стремясь коснуться, ощутить, почувствовать каждый доступный сантиметр кожи и плоти. Но большая часть его разума сосредоточилась на шелковистом жаре вокруг пальцев, на том, как невыносимо сладко те двигались внутри. Фаенон всхлипнул у изящной ключицы, когда с чуть большим усилием добавил третий палец, и тот оказался втянут внутрь так жадно, словно тело его хозяина жаждало этого едва ли не больше, чем он сам.       Хриплый стон завибрировал в горле ученого, и блондин мгновенно прижался губами к этой красивой бледной шее, оставляя поцелуи и ласковые укусы, длинные полосы влажного лизания и чувственные засосы.       Анаксагор коротко хмыкнул, ощущая, как крепко держит его на себе распаленный герой, и как крупный член, зажатый между их животами, снова становится тверже.       — Такой страстный, — прохрипел он и оставил поцелуй на золотом солнце, выгравированном на шее героя. Капля здравомыслия удержала его от порыва вцепиться зубами в проклятую звезду и содрать с кожи мальчишки. Но тот как нельзя кстати заерзал, и мужчина перевел взгляд на раскрасневшееся лицо.       Фаенон задыхался и пыхтел до того расстроенно и жалобно, что Анаксагор хмыкнул и сжалился:       — Можешь говорить.       Едва он закончил короткую фразу, как у его ключиц раздался сдавленный голос, перемежающийся звуками нытья и поцелуями:       — Пожалуйста, — поцелуй на острой ключице, — Пожалуйста, профессор, — нежный и дрожащий укус в основании шеи, — Пожалуйста, хозяин, — жаркий выдох и нежное, по-животному преданное потирание щеки о плечо. — Я больше не могу терпеть. Прошу тебя.       Тонкая рука поднялась и снова взъерошила белые пряди. Анаксагор опустил взгляд и встретился с темными и молящими глазами мальчишки, упиваясь тем, как черный зрачок почти поглотил лазурь. На мгновение ему почудилось трепетание темного занавеса за ярким голубым сиянием, что-то спящее и злое.       — Тише, — выдохнул он хрипло, но уступил, отлип от груди героя, шлепнув того по жадной руке, отказывающейся отпускать, и приподнявшись на коленях.       Облегченно выдохнув, Фаенон тут же вытащил пальцы из податливой теплоты и положил ладони на бедра мужчины, сжимая, потирая и едва заметно пытаясь подтащить мужчину в нужную позицию, за что получил острый взгляд аквамариновой радужки и замер с напуганным извинением.       Вздохнув в наигранном раздражении, Анаксагор обхватил рукой снова весьма заинтересованный член ученика, приподнялся над ним, выровнялся, коснувшись входом головки, и… замер. Ему не пришлось даже отдавать приказ, как блондин тут же рассыпался в мольбах и нытье настолько жалком и отчаянном, что ученый не выдержал: запрокинул голову в сердечном хохоте и, наконец, двинулся вниз, вбирая треть длины за раз.       Вереница мольб героя захлебнулась в стоне, мозолистые пальцы впились в бледные бедра, и вся его выдержка ушла на то, чтобы не дернуть тазом вверх и не вбиться до основания в желанное тело. Сантиметр за сантиметр поджарая фигура опускалась все ниже, вбирая его член так плотно и правильно, что Фаенон едва не кончил второй раз подряд от одного только проникновения. Ниже и ниже, это прекрасное тело полностью обхватило его со всех сторон, и, наконец, блондин ощутил весь вес мужчины на своих бедрах. Разум его трясся, сфокусированный в одной точке — там, где он целиком погрузился в горячее нутро мужчины.       Хрип, вырвавшийся из его горла, больше походил на всхлип, пока он пытался удержать себя на месте, трясущимися руками впиваясь в бледные бедра. Но затем Анаксагор начал двигаться, с той же размеренностью, что и прежде — и Фаенон скрипнул зубами в смеси сводящего с ума желания, удовольствия и бешенства. Гибкое жилистое тело поднималось вверх, оставляя внутри половину длины, и затем опускалось вниз, вбирая все до основания. Голубые глаза прикипели к картине того, как его крупный член исчезал в глубине этого податливого тела, как мелко подрагивали ноги и живот его любовника, как нарочито выверено и глубоко тот дышал.       — Хозяин-       — Нет, — резко отрезал Анаксагор любое нытье и мольбы.       Это, вероятно, его последний секс с этим глупым спасителем, и он собирается взять от этого столько, сколько сможет. Он двигался неспешно, чувствуя, как с каждым скольжением его нутро все легче принимает длину парня, как искры удовольствия закручиваются в животе и заставляют поджиматься пальцы на ногах, как сводит в сладкой судороге каждую клетку, когда он полностью садился вниз и ударял головкой прямо в нужную точку.       И все это время он смотрел, смотрел как сходит с ума под ним этот сильный молодой мужчина, кусая чувственные губы, и как яростно горит темная похоть в голубых глазах. Ощущал, как сильные руки впиваются в его бедра, оставляя отметины, отражая силу того желания, которое пытался сдержать его милый ученик.       Со шлепком плоти опустившись на всю длину, Анаксагор вздохнул и замер, наслаждаясь чувством растяжения и полноты. А так же видом того, как изнывал его покорный герой. Ученый чувствовал, что контроль его трещит, а поводок натягивается, видел в побелевших от сжатия губах последние крохи своей власти. И, пока она у него была, он отдал еще один приказ, отпуская поводок сам, не давая сорваться послушному псу, создавая иллюзию контроля и снисходительного разрешения:       — Можно.       И в тот же миг его сорвало с места, перевернуло, бросило на матрас и прижало разгоряченное тело. Широкая фигура Фаенона накрыла его полностью, вдавила в постель, сильные руки развели стройные бедра, и тот вошел до конца одним сильным движением, выбивая сиплый вздох из ошеломленного тела. Следующий толчок почти протащил ученого спиной по простыням, и он с шипением вцепился руками в ткань под собой, пока его ученик наращивал темп. Анаксагор был вынужден подстроить дыхание под эти несдержанные движения — крупный член выходил из него до головки, а после вбивался внутрь с оттяжкой, ударяя по сладкому месту внутри и заставляя задыхаться, выгибать и издавать позорно скулящие звуки. А мальчишка над ним усмехался восторженно и продолжал эти почти мстительные движения: назад и резко вперед, до звезд перед глазами, до хриплого стона и спазмов удовольствия в животе. И каждое движение, каждая глубокая фрикция сопровождалась смесью смешанных стонов и пошлых звуков шлепков плоти о плоть.       Анаксагор пытался контролировать себя и не кончить раньше мальчишки. А Фаенон был уверен что вот теперь то точно сходит с ума: вид корчащегося под ним тонкого тела и то, как искажалось лицо его учителя в удовольствии, зажигало его кровь. И теплая теснота, стискивающая его член с каждым толчком, смешивала его разум в кашу желания и тупых инстинктов — сильнее, быстрее, глубже. Подмять под себя, взять, пометить изнутри и снаружи, и обладать, обладать, обладать.       С каждой проходящей минутой Фаенон чувствовал, что скоро сорвется — он ускорялся, движения его становились почти беспорядочными, переходя от сильных глубоких движений в короткие и частые толчки, вызывающие заикающиеся всхлипы из мужчины под ним.       Одним резким движением блондин перехватил ноги любовника удобнее и закинул себе на плечи, наклонился вперед, сгибая ученого почти пополам и вырывая из того шипение и взгляд, обещающий месть. С самодовольной усмешкой он стал толкаться глубже, и очередной удар члена пришелся в нужное место и вырвал из горла высокомерного ученого совсем развязный гортанный стон. Удерживая этот угол, убедившись, что каждый толчок выбивает из его хозяина протяжный скулеж, Фаенон плюнул на любую сдержанность и начал двигаться быстро и почти грубо, преследуя свое удовольствие, вбивая корчащеюся в удовольствии тело в матрас.       И, как бы не пытался выйти победителем из схватки сдержанности Анаксагор, но ощущения того, как член его ученика с каждым рывком сильно проскальзывает по той точке, от которой импульс удовольствия простреливал все тело насквозь, заставил забыть о любой гордости. Блистательный разум деградировал до низменной животной нужды, и все, о чем мог думать ученый в этот момент — как хорошо ощущался член его милого героя глубоко внутри. Как сильно и сладко он вздрагивал с каждым ударом. С каждой секундой пружина, стягивающаяся в животе, сжималась все туже и туже. Толчок, шлепок и стон, искра удовольствия, влажное скольжение. Беспорядочные поцелуи по лицу и шее, неразборчивые обещания и хвала — нежность и срочность в каждом жесте.       Они оба горели, корчились в похоти и задыхались в губы друг друга, врезаясь ртами в лихорадочных поцелуях, сжимая руками бока и плечи. Еще и еще, пока пружина не взрывается, приливом раскаленного удовольствия сгибая каждую мышцу, заставляя ученого извиваться и сжиматься под прижавшей его фигурой. Фаенон почти захлебнулся вскриком, ощутив, как тесно эти горячие стеночки сдавили его член со всех сторон, вынуждая остановиться на секунду.       Он тихо зашипел сквозь зубы, чувствуя отдаление собственного освобождения, пока блондин дает минутку своему хозяину. Он бы не стал трахать его сквозь оргазм, это было бы просто жестоко. Но видя, каким уступчивым и запыхавшимся стал его учитель, парень замер, мысли его мгновенно сменили направление. Выждав еще минуту, подгоняемый собственной смелостью и желанием, он спешно вышел из гостеприимного тепла, вырвав пораженный вздох из мужчины. И, не давая тому опомниться и оскотиниться, резко перевернул того на живот и скользнул внутрь плавным движением. Руки его собственнически обхватили ягодицы, взгляд замер на изящной спине, по которой рассыпались светло-зеленые волосы, а на губах растянулась счастливая ухмылка, когда он услышал дрожащее шипение:       — Паршивый мальчишка, — его учитель едва успел опереться на руки, прежде чем сильные руки потянули его назад, насаживая полностью на все еще твердый член.       Не заботясь о возможном наказании, Фаенон быстро вернул прежний темп, вбиваясь в податливое тело, сильно толкаясь бедрами и дергая навстречу своим толчкам низко стонущего любовника. Он практически использовал того сейчас для слепого удовольствия, сгибая, заставляя сильнее прогибаться в спине, вбиваясь глубже и отчаянней. Голубые глаза с мрачным голодом смотрели за тем, как вздрагивают острые плечи и как врезаются бледные ягодицы в его живот и бедра с каждым рывком — мужчина под ним был настоящим видением для его распаленного разума.       Издав низкий рычащий стон, Фаенон наклонился вперед, накрывая собой фигуру учителя, осыпая изящную спину поцелуями, а после вцепился зубами в соблазнительное плечо, оставляя животную метку клыков. Раздраженное шипение с протяжным стоном под ним дурманили голову сильнее прежнего. Толчки его стали быстрей и беспорядочней, мышцы сокращались под кожей, он был так близко, так близко, его дыхание спотыкалось, а стоны давно перешли в скулящие вздохи. Еще раз, еще, пока все его тело не задрожало в приближающейся кульминации. Последний заикающийся толчок настолько глубоко, насколько вообще возможно физически, и Фаенон с хриплым стоном упирается лбом в спину учителя, изливаясь в глубину покорного тела.       Он рухнул сверху на любовника, задыхаясь и пытаясь выловить хоть одну мысль из опустевшего в послеоргазменном свечении разуме. Несколько минут они лежали в тишине, прежде чем Анаксагор ворчливо завозился под ним. Фаенон искренне захотел снова укусить того, чтобы лежал спокойно и не ерзал. Однако блондин лишь вздохнул, вышел из расслабленного тела и перекатился на бок, впрочем, тут же притягивая к груди гибкую фигуру.       — И что это было? — шипел гадюкой его учитель. К счастью, по-настоящему злым тот не выглядел, потому Фаенон даже не подумал начать напрягаться.       — Извините, — сверкнув голубыми глазами, почти виновато пробормотал парень, но хватки не ослабил. — Я обязательно исправлюсь в будущем и заглажу свою вину, хозяин, — примирительно он промурлыкал и зарылся носом в светло-зеленые волосы, довольно сопя.       Анаксагор лишь раздраженно фыркнул, но ерзать перестал. Волна удовольствия сошла и затихла в тихом гудении усталости. Он немного сместился, положил голову на широкую грудь просиявшего от радости мальчишки и остался лежать так.       Как же глупо. Его наивный маленький герой еще даже не знал, что у него не будет шанса исправиться.       Анаксагор прижался щекой к теплой коже немного крепче, концентрируясь на звуке биения сильного сердца под ребрами. Сердца будущего титана.       И снова грудь сдавило тисками скрытого горя, воющего до того жалобно, что было почти смешно. Он посмеялся бы над иронией, если бы был уверен, что не сорвется на рыдание в конце.       Его милый питомец, послушный рукам и ласкам, находящий счастье под ним и над ним.       Его глупый мальчишка, выбравший иной путь, вместо пути учителя, выбравший людей и мир, вместо своего счастья.       Его любимый ученик и владение, дороже любой истины или знания…       Скорбь горчила во рту и стискивала горло, ведь Анаксагор знал — тот никогда не был по-настоящему его.       Анаксагор зажмурился, не желая видеть этих нежных голубых радужек с меткой Кефала.       Да будут прокляты Титаны и Люди. Все они.