Цвета умирающего неба

      Florence + The Machine – «Cosmic Love»

      Холодный свет люминесцентных ламп в коридоре больницы казался Сану особенно унылым сегодня. Весь мир, как всегда, был оттенком выцветшего фильма — бесконечная гамма серого, черного и белого. Сан ненавидел больницы всеми фибрами своей сущности. Едкий запах антисептика, въевшийся в стены, горький аромат страха и безнадежности — всё это заставляло его мышцы напрягаться в животном желании бежать. Он был здесь только ради Минги, своего дурацкого друга-беты, который умудрился сломать руку в нелепой аварии на велосипеде. Минги уже был готов к выписке, Сану оставалось лишь подписать бумаги.       Он шел по длинному, безликому коридору, взгляд скользил по закрытым дверям палат. Его мысли были далеко — о ближайших соревнованиях, об университете, о вечной монохромности его существования. Никто из его знакомых еще не встретил своего соулмейта, и Сан начал сомневаться, что эта связь вообще существует. Мир без цвета казался… неполным, но привычным.       Проходя мимо палаты 08, он машинально бросил взгляд внутрь через узкое окно в двери. И замер.       На койке, опутанный проводами и трубками, лежал юноша. Бледный, почти прозрачный, с темными кругами под глазами. Капельницы, мониторы, мерцающие зелеными и красными огоньками — но все это было для Сана лишь оттенками серого. Пока их взгляды не встретились. Юноша (его табличка гласила «Чон Уён») приоткрыл глаза. Они были большими, темными, и в них отражалась мучительная слабость. Но в этот миг, когда их взгляды столкнулись, вселенная взорвалась сверхновой.       Цвета. Настоящие, живые, ослепительные цвета.       Сан ахнул, схватившись за дверной косяк. Зеленый свет монитора стал изумрудным, красный огонек — алым, как кровь. Белая простыня приобрела теплый кремовый оттенок, синие прожилки на тонкой руке Уёна стали небесно-голубыми. Даже серый больничный пол вдруг заиграл холодным стальным блеском. Это было неописуемо. Это было… чудо. Его сердце бешено заколотилось, в груди что-то щелкнуло и зажглось жарким пламенем. Соулмейт. Его соулмейт.       — Уён, — пронеслось в голове Сана, хотя он не знал этого имени секунду назад.       Улыбка, слабая, как трепет крыла бабочки, тронула бледные губы Уёна. Он попытался что-то сказать, его губы дрогнули. И в этот миг связь оборвалась. Глаза Уёна закатились, его голова безвольно упала на подушку. Монитор запищал тревожно. А мир вокруг Сана снова погрузился в безжизненную черно-белую мглу, как будто кто-то выключил свет.       Сану показалось, что его сердце остановилось вместе с сердцем Уёна. Холодный пот выступил на лбу. Он рванулся было в палату, но путь ему преградила медсестра, срочно вызванная сигналом тревоги.       — Нельзя! Реанимация! — резко сказала она, проталкиваясь мимо.       Сан стоял как парализованный, глядя, как врачи борются за жизнь того, кто на секунду подарил ему всю палитру мира. Мира, который снова стал серым и мертвым. Он узнал позже от той же медсестры: Чон Уён. Тяжелая, редкая болезнь. Длительные комы. Каждый раз он балансирует на грани. Шансы... невелики.       Сан не смог уйти. Он ждал в коридоре, пока Минги недоуменно тер его здоровое плечо. Ждал вестей. Цвета не возвращались. Это означало, что Уён все еще без сознания. Борется. Или… проигрывает.       Когда Сан наконец вышел из больницы под укоризненный взгляд Минги, серый мир показался ему враждебной тюрьмой. Он сел в машину, закрыл глаза. И вдруг — вспышка. Краткий, ослепительный миг: золотистый свет фонаря за окном, зеленая листва дерева. И снова серость. Сан резко открыл глаза. Серо. Но это был знак. Уён очнулся. Ненадолго, но очнулся!       Так начались их странные, мучительные, полные надежды танцы на грани жизни и смерти. Сан стал постоянным посетителем больницы. Он приходил каждый день, сидел в холле, гулял по саду, поднимался к палате 08, даже не всегда заходя внутрь. Он чувствовал. Каждый раз, когда Уён ненадолго выныривал из темноты комы, мир Сана вспыхивал красками. Иногда на несколько минут — ярко-желтое солнце в окне, синяя куртка проходящего врача. Иногда лишь на мгновение — розовый лепесток, упавший с цветка в горшке у медсестры. Каждая вспышка цвета была глотком воздуха, криком души Уёна: "Я здесь! Я еще борюсь!".       Сан узнал о нем больше. Уён был талантливым художником, чьи работы, по словам его плачущей матери, были полны красок, которых он сам никогда не видел до... До того, как болезнь свалила его. Он был тихим, добрым омегой, мечтавшим увидеть мир настоящим. Узнав, что Сан — его соулмейт, его родители смотрели на альфу с немой мольбой и отчаянной надеждой. Сан чувствовал их боль и свою беспомощность. Альфа внутри него рычал, требуя защитить, спасти, но он мог только ждать и молиться, чтобы эти вспышки цвета не прекратились навсегда.       Однажды ночью цвета не возвращались слишком долго. Сан метался по своей квартире, мир был ледяным и бесконечно серым. Страх сжимал горло. Он не выдержал, примчался в больницу на рассвете. У палаты Уёна царила тишина, но мониторы показывали слабую, но стабильную пульсацию. Сан прижался лбом к холодному стеклу. И тогда, с первым лучом солнца, брызнувшим в окно, мир залился золотом. Теплым, живым, всепобеждающим. Сан вскрикнул от облегчения. Уён пережил кризис. Цвет продержался дольше обычного — целых десять минут. Это была победа.       Дни превращались в недели. Вспышки цвета становились чаще, длиннее. Врачи осторожно начинали говорить об "улучшении". И однажды, когда Сан сидел в палате (ему наконец разрешили заходить, когда его родителей не было), держа за руку все еще хрупкого омегу, тот слабо сжал его пальцы.             — С-Сан… — прошептал Уён, его голос был тихим, как шелест листа. Глаза, все еще запавшие, но уже более осознанные, смотрели на альфу. И мир Сана заиграл всеми красками: нежный персиковый оттенок кожи Уёна, глубокий карий — его глаз, сочная зелень растения на подоконнике. Это было не мимолетное видение, а устойчивая, сияющая реальность.       — Уён, — Сан не смог сдержать слез, поднеся руку омеги к своим губам. — Ты вернулся.       Долгий путь выздоровления был впереди. Уён был слаб, ему требовались месяцы реабилитации. Но их связь крепла с каждым днем. Цвета больше не исчезали. Они были их постоянным миром, их общим дыханием.

***

Год спустя.

      Теплый весенний день. Они сидели в саду у дома родителей Уёна. Солнце светило ярко-желтым, трава была изумрудной, цветы на клумбах пылали алым, фиолетовым, небесно-голубым. Уён, все еще немного бледный, но с румянцем на щеках и живым блеском в глазах, рисовал этюд. Его руки, теперь сильные и уверенные, смешивали краски на палитре — те самые краски, которые он наконец мог видеть во всей их истинной славе.       Сан, сидя рядом, наблюдал за ним. Его мир был полон, ярок, бесконечно прекрасен. Он видел не только внешнюю красоту, но и теплый янтарный свет счастья в глазах Уёна, нежную розовую волну любви, которая связывала их души.       Уён отложил кисть и повернулся к Сану. Его глаза сияли.       — Знаешь, — сказал он тихо, беря руку альфы в свою. — Когда я был там... в темноте... единственное, что тянуло меня назад, заставляло бороться... это вспышки. Вспышки твоего цвета. Я не знал, что это, но я знал, что должен увидеть это снова. Должен увидеть тебя.       Сан притянул его к себе, обнял, вдыхая его родной, спокойный аромат — сладкий, как спелые ягоды, с оттенком свежей зелени. Мир вокруг них пел гимн жизни во всех ее оттенках.       — Ты увидел, мое солнце, — прошептал Сан, целуя его в макушку. — И теперь мы видим все краски мира. Вместе. Всегда.       Сердце Уёна, здоровое и сильное, билось в унисон с его. Черно-белые дни остались в прошлом. Их будущее было написано самыми яркими, самыми живыми красками любви. Они нашли друг друга в тени смерти и вынесли друг друга к свету. Их связь, едва не оборванная, теперь сияла вечным, невыразимо прекрасным цветом. Они выжили. Они были вместе. Они видели мир. Это и был их счастливый финал.       Тепло весеннего дня сменилось прохладой вечера. Они вернулись в свою небольшую, уютную квартиру, пахнущую красками Уёна и свежестью, которую Сан всегда старался поддерживать. Этюд, начатый в саду, занял почетное место на мольберте, а они сами оказались в спальне, на постели, залитой мягким светом ночника.       После долгих месяцев ожидания, страха и осторожного выздоровления, эта близость была не просто желанием — она была праздником жизни, гимном тому, что они оба здесь, вместе, и могут чувствовать друг друга полностью. Сан лежал на боку, поддерживая голову рукой, а его свободная ладонь медленно, с благоговением скользила по обнаженному плечу Уёна. Его кожа под пальцами Сана казалась перламутровой в полумраке, а следы от капельниц, бледные линии на внутренней стороне предплечья, напоминали о битве, которую Уён выиграл. Сан наклонился и прижал губы к одному из этих шрамов — поцелуй был нежным, как прикосновение лепестка, но в нем звучала вся глубина его пережитого страха и безмерной благодарности.       — Ты уверен, что готов? — шепотом спросил Сан, запах его феромонов — теплый, древесный, с оттенком дыма — обволакивал Уёна, успокаивая и одновременно будоража омегу. Его мир был полон цвета, но сейчас он видел лишь оттенки золотистого карего в глазах Сана и розовый румянец, расцветающий на его собственной коже.       Уён ответил не словами. Он потянулся к Сану, обвил его шею руками и притянул к себе, сливая их губы в долгом, глубоком поцелуе. Его запах — свежесть зеленых ростков, смешанная со сладкой, почти медовой нотой — усилился, наполняя комнату, будто отвечая на зов. Это был ответ, ясный и не требующий подтверждения. Год ожидания, год борьбы за каждый вздох — и вот он мог дышать им, чувствовать его кожу, его вес, его желание.       Сан отвечал с трепетной осторожностью, смешанной с нарастающей страстью. Его пальцы исследовали знакомые и новые изгибы тела Уёна — ребра, которые теперь не так выступали, бедра, набравшие здоровую округлость. Каждое прикосновение заставляло Уёна вздрагивать, тихо постанывать, его тело, все еще помнившее слабость, теперь отзывалось на ласки с новой силой, как земля на первый весенний дождь. Сан спускался ниже, оставляя влажные поцелуи вдоль грудной клетки, задерживаясь на сосках, которые тут же набухали и темнели под его вниманием, становясь насыщенно-розовыми. Уён вскинул голову, его пальцы вцепились в волосы Сана, тихий стон сорвался с губ.       — Сан... п-пожалуйста... — его голос дрожал от нетерпения и нахлынувшего возбуждения. Его омега трепетала внутри, требуя близости, завершения связи.       Сан послушался немой мольбы в его глазах. Он снова поднялся, чтобы поцеловать Уёна, пока его рука скользнула между их тел, между ног Уёна. Там уже было влажно и горячо. Осторожные пальцы Сана нашли вход, смазанный естественной смазкой, и начали готовить его, медленно, терпеливо, вводя один, потом два пальца. Уён выгнулся навстречу, тихо скуля в поцелуй. Каждый легкий толчок пальцев зажигал внутри него искры, которые окрашивали мир за закрытыми веками в ослепительно-белый и ярко-желтый. Его тело, несмотря на перенесенное, открывалось с поразительной готовностью, жаждая заполнения.       Когда терпение Уёна достигло предела, и его стоны стали настойчивее, Сан вынул пальцы. Он смотрел в глаза своему соулмейту, видя в них отражение собственного желания, усиленное во сто крат их связью — глубокий фиолет страсти, золото любви, алую нить вожделения.       — Я с тобой, — прошептал Сан, голос хриплый от сдерживаемой силы. Он наклонился, чтобы снова поцеловать Уёна, в то время как его бедра двинулись вперед.       Медленно, невероятно медленно, давая Уёну время привыкнуть к каждому миллиметру, Сан вошел в него. Ощущение было огненным и обжигающе-сладостным одновременно. Уён вскрикнул, его ноги обвили талию Сана, пятки уперлись в его ягодицы, притягивая глубже. Мир сузился до точки их соединения, до жара кожи, до прерывистых дыханий. Цвета вокруг — простыни, тени на стене, свет ночника — закружились, смешались в вихрь изумруда, янтаря и глубокого индиго, пульсируя в такт их сердцам.       Сан начал двигаться. Сначала плавно, осторожно, прислушиваясь к каждому вздоху, к каждому напряжению мышц под своими руками. Но Уён встретил его толчки, поднимая бедра навстречу, его стоны становились громче, отчаяннее. Его внутренние мышцы сжимали Сан с такой силой, что у альфы помутилось в глазах. Запах Уёна, его сладко-зеленый аромат, смешался с собственным горячим, дымным запахом Сана, создавая неповторимый, опьяняющий коктейль соулмейтов.       Ритм ускорился. Сан впивался пальцами в бедра Уёна, его движения становились глубже, требовательнее. Каждый толчок достигал самой глубины, заставляя Уёна кричать, его тело сотрясали волны нарастающего удовольствия. Он чувствовал, как внутри него разгорается белое пламя, готовое поглотить его целиком. Их связь горела между ними, как раскаленная нить, передавая не только физические ощущения, но и бурю эмоций — любовь, благодарность, бесконечную радость от того, что они здесь, живые, вместе.       — Уён... — рычал Сан, его голос был низким, полным обладания и нежности одновременно. Он чувствовал, как напряжение внизу живота Уёна достигает пика, как его тело сжимается вокруг него в предвкушении разряда.       — Сан! — вырвалось у Уёна, его глаза широко распахнулись, наполненные сияющим золотом экстаза. Его тело выгнулось в немой крик, и он кончил, изливаясь между их животами, окрашивая мир в ослепительно-белый взрыв.       Вид Уёна в экстазе, ощущение его пульсирующих внутренних стенок, его медово-зеленый запах, смешанный с запахом семени — этого было достаточно. Сан с глухим стоном, в последнем, глубоком толчке, достиг своего пика, заполняя Уёна горячими волнами. Он прижался лбом к его плечу, дрожа всем телом, удерживая его как можно ближе, пока волны оргазма медленно отступали, оставляя после себя глубокое, всепоглощающее удовлетворение и теплое, розовое сияние покоя.       Они лежали, тяжело дыша, сплетенные воедино. Сан не спешил выходить, наслаждаясь последними спазмами Уёна вокруг него, его теплом. Он прижимал его к себе, покрывая лицо, шею, плечи нежными, липкими от пота поцелуями. Мир вокруг постепенно обретал четкость: голубовато-серая тень на потолке, золотистый край ночника, глубокий синий бархат ночи за окном. Но самые яркие цвета были в его объятиях — персик кожи Уёна, карий — его полуприкрытых глаз, розовый — его улыбки.       — Я... я не смог тогда сказать... — прошептал Уён устало, но счастливо, его пальцы слабо переплелись с пальцами Сана на простыне. — В палате... когда увидел тебя... я хотел сказать... что я тоже с тобой.       Сан сжал его руку, его сердце переполнилось такой любовью, что казалось, оно вот-вот разорвется, окрасив все вокруг в сияющий, чистый белый свет.       — Ты сказал это своим взглядом, — ответил Сан, целуя его в висок. — И ты говоришь это каждый день. Своим дыханием. Своим сердцебиением. Своим... всем, — он нежно потянул Уёна еще ближе. — И я с тобой. Всегда. В каждом цвете этого мира.       Они заснули так, сплетенные телами и душами, в их общем, ярком, живом мире, где больше не было места черно-белой пустоте. Только краски любви. Их краски.