Пощёчина

Солдат сохранял спокойное, вымуштрованное лицо, ожидая, пока Ведущий вынесет решение о его дальнейшей судьбе. В костюме, сшитом по индивидуальным меркам, с уложенной причёской, в идеально завязанном галстуке он вполне мог сойти за человека с большой буквы — и с большим авторитетом. Представительный, как менеджер по найму в крупную фирму с оборотами в триллионы вон. О Иль Нам редко ошибается, особенно по части инвестиций. Из щенка может выйти толк. — Ты будешь играть с ними в ттакчи. Умеешь? Процедура рекрутинга всегда одна и та же. Игра, для которой не нужно много места и времени. Мгновенно разжигаемый азарт. Самый простой способ найти тех, кто не сорвётся с крючка, когда начнётся настоящая Игра. Солдат едва заметно улыбнулся — величественная снисходительность — и кивнул. — Ты должен играть в ттакчи лучше любого отброса в Южной Корее. Сможешь перевернуть его сто раз подряд? Улыбка Солдата угасла — он прикидывал свои шансы. И едва заметно озирался по сторонам — невольно поддавался соблазну осмотреть утопающий в нарочитой роскоши, вызолоченный кабинет Ведущего; думал, что делает это украдкой, однако человек в маске внимательно следил за малейшими движениями его глазных яблок, за напряжением каждого мускула на его лице. — Смогу, если потребуется, — подобрал Солдат самый подходящий ответ. А затем добавил, уклончиво повернув голову: — И если это вообще возможно. Ведущий взял со стола два конверта. Бросил один на пол. — Считай. Звук, с которым один конверт бил о другой, короткий и сухой. Солдат кивал на каждый переворот, затем принялся шевелить губами, а под конец можно было даже расслышать гипнотический шёпот: «Восемьдесят три, восемьдесят четыре…». Когда синий конверт шлёпнулся на обратную сторону в сотый раз, он разогнулся и глянул на Ведущего. — Значит, возможно… — тут же проблеск эмоций — восхищения, сомнения, волнения перед грядущим испытанием — на его лице угас, и оно вновь приняло деловитый вид. — Какие будут ставки? Умный пёсик. Хоть он и не принимал участия в играх, а всего лишь прибирал проигравших — на тот свет, — Солдат отлично выучил правила. У игр всегда есть ставки. — Ты бросишь ттакчи сто раз. Каждый промах — одна пощёчина. Хотя бы один промах — ты уйдёшь ни с чем и вернёшься через неделю, чтобы сыграть снова. — А если я переверну все сто раз? — Тогда тебе выдадут конверты, чемодан и список людей, с которыми ты будешь играть в метро Сеула. И, — Ведущий под маской усмехнулся, сохранив при этом ровный тон, — раз уж в таком случае я проиграю — прежде, чем примешься за работу, можешь дать пощёчину мне. — Одну против ста? — Ты принимаешь правила? — …Да. Да, конечно, — Солдат взял конверт и сосредоточился. И всё то время, пока он бросал ттакчи, Ведущий следил за его лицом — выдаст ли он ещё хоть раз, какие чувства обуревают его изнутри. Когда Солдат в первый раз потерпел поражение, его левая бровь едва заметно дрогнула. Он глянул на Ведущего, ожидая наказания, однако тот махнул рукой: — Продолжай до конца. На десятом промахе он сделал паузу и, повертев красный конверт, что-то поправил в нём, прежде чем возобновить игру. К концу пальцы, сжимавшие ттакчи, едва заметно подрагивали. Сотая попытка тоже вышла не ахти — Солдат даже не попал по конверту на полу. Так они и остались лежать разлучённые, красный и синий, насмехаясь над ним. — Тридцать один, — сухо подвёл итог Ведущий. Солдат покорно склонил голову: число сошлось и с его внутренним подсчётом. Затем приосанился, сделал шаг и оказался напротив — на расстоянии вытянутой руки. Разница в росте была в его пользу, но даже это Ведущий собирался отнять у него. — Сядь, — Солдат обернулся, ища стул, и он уточнил: — На колени. Помедлив — растерянность прорвалась разомкнутым на мгновение ртом, — тот послушно выполнил приказ. Ведущий снял перчатку с левой руки. Так лучше ощущается отдача от удара. Так острее контакт с чужой кожей. Так больнее. Звук, с которым ладонь бьёт по щеке, режущий и сочный. Кара для проигравшего. Награда для победителя. Солдат вёл себя стоически; по его щеке рассыпались алые точки и тонкие линии лопнувших капилляров. Каждый следующий удар мучительнее предыдущего, однако не физическая боль заставляла его едва заметно поджимать губы, ожидая новой пощёчины. Его не били, но клеймили, планомерно отпечатывая на лице позорную метку поражения. Непригодности. Он наденет маску и скроет её от посторонних, но наедине с собой, глядя в зеркало, не сможет обмануться. Уязвлённое эго подстегнёт его овладеть игрой в совершенстве, чтобы взять реванш. Ритм — неторопливый и размеренный, чтобы резкая боль от новой оплеухи не смазала жгучее послевкусие после предыдущей. Прежде, чем нанести последнюю, Ведущий чуть помедлил, встряхнул ладонью — в пальцах отзывалось эхо ударов — и поднёс руку к чужому лицу, касаясь самыми кончиками невесомо, почти что нежно. И именно от этого прикосновения Солдат, до этого ни разу не дрогнувший, едва не отстранился; эта нежность для исхлёстанной кожи хуже сотни пощёчин. Незаслуженная ласка хуже заслуженного наказания. Ведущий пощадил его — залепил завершающую быстро и небрежно, почти без размаха. А затем, не дождавшись, пока Солдат поднимется с колен, потерял к нему всякий интерес и отвернулся. — Я вернусь через неделю, — услышал он за спиной, но не удостоил ответом. Солдат вернулся через неделю. В долгих прелюдиях не было смысла — вместо приветствия Ведущий протянул ему два конверта. Солдат, размяв запястья, бросил один себе под ноги. В молчании слышны были лишь отчётливые, сухие шлепки плотной бумаги о бумагу. Он шёл хорошо, но на седьмом десятке его череда побед прервалась. Поняв, что провалил испытание, Солдат помедлил лишь мгновение, прежде чем подобрать красный конверт и довести дело до конца. И, судя по всему, он старался куда меньше, чем до первой ошибки. — Шесть, — прокомментировал Ведущий. Не похвалил за прогресс. Не пожурил за недостаточное усердие. Лишь сделал недвусмысленный жест, приказывая принять положение для наказания, и стянул перчатку. В этот раз он перестал быть предсказуемым. Долго примеривался, затем нанёс два удара подряд, почти слитно, и когда Солдат приготовился к третьему, остановил ладонь у самой его щеки. Дождался, пока тот едва заметно выдохнет через нос — не то облегчение, не то взволнованное предвкушение — и завершил замах, силы хватило, чтобы красный отпечаток ладони на щеке стал ещё ярче. Четвёртая и пятая пощёчины последовали через равные промежутки, точно так же, как и неделю назад, но вместо того, чтобы завершить в том же темпе или растянуть удовольствие, шестую Ведущий отвесил быстрее, чем Солдат мог ожидать — тот стиснул зубы, глядя неотрывно снизу вверх. И всё время экзекуции с его губ не сходила лёгкая, вежливая улыбка. Он не расстраивался из-за поражения. Лишь терпеливо ждал, когда выпадет ещё один шанс отыграться. В третий раз Солдат, коротко поклонившись, первым протянул руку, прося передать конверты. Он совсем освоился; его взгляд больше не метался по сторонам, движения стали расслабленными и вместе с тем профессионально отточенными. Он больше не играл роль — он проживал её, подобно лучшим актёрам фабрики грёз. И всё же… Этого было недостаточно. Солдат зашёл на последний десяток, когда что-то его подвело. Может, рука дрогнула. Может, внимание рассеялось от монотонных действий. А может, сердце забилось чуть чаще из-за преждевременной радости от победы. Преждевременной — и совершенно неуместной. Синий конверт остался лежать не перевёрнутым. Он даже паузы не сделал — подобрал и быстро довёл счёт до ста, больше не ошибаясь. Однако партия уже была проиграна. Бросив взгляд на маску Ведущего, Солдат кивнул — ему не нужно было ни слов, ни жестов. Опустился, аккуратно поправляя ткань брюк на коленях, чтобы не остались неряшливые вмятины. Запрокинул голову в немом ожидании. Взгляд метнулся к левой перчатке, от которой Ведущий пока не спешил избавляться, а затем остановился на прорезях маски. На лице — покорность. Так и подмывало проверить, не напускная ли. Ведущий поднёс руку к его лицу — грубая кожа перчатки коснулась щеки. Реакции не последовало. Тогда он провёл по скуле дальше, к уголку губ. Надавил большим пальцем, подцепил край верхней и слегка оттянул, растягивая рот Солдата в кривой ухмылке. Обнажился крепкий, холёный клык. Короткое движение челюстей — в тишине зубы клацнули особенно отчётливо. Вхолостую, не задев руки, которая его бьёт и кормит. Взгляд неотрывный; второй уголок рта тоже приподнялся, и самодовольная ухмылка стала зеркальной. Ведущий стёр её, ударив правой, без предупреждения и подготовки. Он отстранился, растирая между пальцев мокрое пятнышко. Прежде, чем встать, Солдат бросил на него короткий взгляд — укоризна и разочарование. Наверняка чувствовал себя ограбленным — его лишили даже мимолётного тактильного контакта. Ведущий невозмутимо поправил перчатки. Жизнь полна разочарований и несбывшихся надежд. Особенно жизнь проигравших. Неделю спустя Солдат вёл себя совершенно непринуждённо. Делал паузы каждые десять-двадцать бросков, посматривал на Ведущего почти снисходительно. Мол, «уж простите, господин, ничего не поделаешь. Пока конверт у меня в руках, вам придётся подождать». Ведущий ждал и внимательно считал. Когда он почти досчитал до ста, Солдат поднял красный конверт и в раздумьях покрутил его в руках. — Это же не проверка того, умею ли я играть в ттакчи, — вдруг произнёс он. — Я не обязан играть идеально. А вот способность контролировать игру — другой разговор. — Это проверка того, умеешь ли ты играть, — отозвался Ведущий. И, дождавшись, когда глаза Солдата торжествующе вспыхнут, закончил: — В ттакчи. Бросай. — Мы ведь никуда не торопимся, — пожал он плечами. На губах — всё та же вежливая улыбка; она стала состоянием покоя, в которое они неизменно возвращались безо всяких усилий с его стороны. — Я хочу отдать игре должное. Каждому её мгновению. Каждому ходу и каждому выбору, — последнее слово он почти проурчал. Выбор. Так вот почему он медлил. Солдат не боялся проиграть. Перед последним броском он выбирал, проиграет он сегодня или победит. Уйдёт с гарантией новой игры или заберёт вожделенный приз уже сегодня. До чего же проницательный старик этот О Иль Нам. Довольный тем, что смог поделиться снизошедшим на него откровением, Солдат лениво прошёлся по кабинету, под конец возвращаясь к конверту на полу. Прицелился, сделал несколько демонстративных замахов. Взмахнул рукой — ложный бросок, пальцы всё ещё крепко сжимали ттакчи. Ещё раз косо глянул на маску Ведущего, на которой не прочитать было эмоций — однако они ему были уже не нужны. Он больше не играл на публику — он играл только для самого себя. У него не осталось ожиданий, которые можно было разрушить. У него больше не выбить землю из-под ног, потому что он готов к любому исходу. Второй взмах — и, накалив игру до предела, Вербовщик в сотый раз перевернул синий конверт. Затем, нагнувшись, подобрал их и спрятал во внутренний карман пиджака. Когда он выпрямился, Ведущий уже расстёгивал ремешки, на которых держалась его маска. Отняв её от лица, Хван Ин Хо вдохнул чуть глубже, наблюдая, как приближается Вербовщик. Чужой взгляд впился в него жадно и любопытно, стараясь запомнить каждую черту — роскошь, недоступная рядовому солдату, бесправному перед человеком в чёрной маске. В ответ смотрели так же пристально. Искали хоть проблеск узнавания в чужих глазах — память о тех временах, когда их разделяла совсем другая маска, с белым треугольником, повёрнутым острием вверх. — Скажите, — Вербовщик остановился на расстоянии вытянутой руки, — а сами-то вы умеете контролировать игру? Или же игра всё ещё контролирует вас? Он упивался победой и открывшейся ему свободой, граничащей с вседозволенностью. Возможно, он и правда всё вспомнил, однако не учёл того, что та Игра уже давно завершилась. Что у солдата больше нет маски, а у игрока 132 больше нет лица. — Я не тешу себя иллюзиями, — спокойно глядя в его наглые глаза, ответил Ин Хо. — Бей. Желваки Вербовщика дрогнули. Эта пощёчина больнее, чем простой удар ладонью. Пусть не забывает о собственном месте в игре, которая больше и значительнее каждого из них. Он не стал долго ходить вокруг да около, играясь с добычей. Ладонь с размаху впечаталась в щёку Ин Хо, увлекая за собой, заставляя невольно чуть отклонить голову; через несколько секунд станет виден красный след. Уверенный, хлёсткий, бескомпромиссный — идеальный удар. Идеальная награда после десятка унизительных поражений, болью от которых, должно быть, до сих пор иногда сводило скулы. Вербовщик сделал шаг назад; по его лицу растекалось блаженство, блестя крохотными искрами в глубине тёмных глаз. Любоваться ему пришлось недолго: Ин Хо почти сразу скрыл лицо под маской. Удовольствие тем острее, чем труднее его добыть — и чем оно мимолётнее. — Конверты ты уже получил, — сказал он. — Всё остальное тебе выдадут вечером. Завтра утром приступай к работе. Поняв, что его недвусмысленно отсылают, Вербовщик поклонился. Однако стоило ему развернуться, как голос Ведущего догнал его вновь: — Имей в виду: через год нужно будет всё повторить. Отклонив голову, Вербовщик бросил косой взгляд через плечо. Обещание новой игры подействовало на него, как собачий свисток — поманило и раззадорило. — В таком случае, не хотите ли поднять ставки? — спросил он. — Поменять награду на что-нибудь поинтереснее пощёчин? Ведущий ответил не сразу, взвешивая возможные последствия. — Учти, что условия её получения не изменятся. Как и условия наказания. — На это я и рассчитываю, — выдохнули с азартным предвкушением. Вербовщику всё равно, проигрывать или побеждать, покуда у него есть чувство контроля над игрой. И это — отличный поводок, дёргая за который, Ведущий может контролировать его самого. — Я подумаю над этим.