1+2=2

Вечер. Минхо и Хан сидят на полу у дивана. Комната почти тёмная, свет идёт только с кухни — тёплый, мягкий. В телевизоре что-то идёт, но звук убавлен до минимума. Они не смотрят. Просто сидят рядом. Джи только что приготовил еду. Минхо следил за ним с кухни, молча. Джисон был сосредоточен, почти не говорил, будто варка лапши — это всё, что сейчас имеет значение. Запах пряный, тёплый — имбирь, чеснок, что-то жареное. Они ели молча. Хан изредка смотрел на Ли и быстро отводил взгляд. В нём было что-то тревожное, сдержанное. Минхо это чувствует. После ужина они легли у дивана. Джи прижался ближе, положил голову на грудь Минхо. Он почти не двигается. Дышит неглубоко, руки сжаты в кулаки. Минхо гладит его по спине, медленно. Слушает его дыхание, чувствует, как быстро бьётся сердце. Тишина тянется долго. Потом — очень тихо: — Спасибо, что позволил снова остаться у тебя. Минхо не отвечает. Только обнимает крепче. В горле — ком. Не от слов Джи— от того, как он это сказал. Слишком тихо. Слишком… окончательно. Как будто прощается. Он продолжает гладить его по спине — медленно, ритмично. Хочется спросить, что не так. Хочется заставить его говорить. Но он не может. Не сейчас. Проходит, может, минута. Может, десять. — Хани… — Минхо почти шепчет. — Всё нормально? Джисон кивает. Не поднимает головы. — Просто устал. Минхо чувствует, что это не так. Что это совсем не усталость. Это тишина, которая в нём растёт. Он её уже видел раньше. Он знает. Он осторожно поднимает ладонь, прижимает к щеке Хана. — Ты здесь со мной. Помнишь? Ты не один. Я не уйду. Джисон едва заметно вздрагивает. — Я знаю. Но голос глухой. Как будто из другого места. Как будто это — не Джи. Или не совсем. Хо закрывает глаза. Он больше не думает, что всё под контролем. Он просто остаётся рядом. Только это и может сейчас делать. Проходит ещё немного времени. Джисон всё так же лежит у него на груди — будто напряжённый канат, натянутый до предела. Ли чувствует, как тот держится. Изо всех сил. Только почему? Хо осторожно тянется рукой к столу, берёт плед, накрывает обоих. Потом — снова обнимает. Ему хочется, чтобы Джи хоть чуть-чуть расслабился. Просто выдохнул. — Хани, — снова очень тихо, почти шёпотом. — Знаешь… ты можешь остаться сколько хочешь. Я правда не против. Тишина. Секунда. Другая. — Но если тебе будет лучше дома… — он говорит это как бы невзначай, мягко, чтобы подбодрить. — Я пойму. Только скажи, хорошо? Не нужно мучиться. Он правда хотел как лучше. Просто дать свободу. Чтобы Хан не чувствовал себя обузой. Чтобы не боялся навязываться. Но Хан не двигается. Не отвечает. Его тело будто замирает — на полвдоха. И потом — медленно, почти нечеловечески ровным голосом: — То есть ты хочешь, чтобы я ушёл. Минхо замирает. — Нет, — быстро. — Нет-нет, я… я просто… — Просто заранее решил, как мне будет лучше? — Хан поднимает голову. Его взгляд такой чужой. Будто это… не он. В глазах обида, недоверие. Холод. — Ты правда думаешь, что я не замечаю, как ты выжидаешь, когда я наконец уберусь отсюда? Минхо садится, приподнимается, тянется к нему: — Хани, подожди. Это неправда. Ты всё понял не так. Я просто… я хотел, чтобы ты не чувствовал себя обязанным. — "Не чувствовал себя обязанным", — повторяет Джисон с искажённой усмешкой. — Прекрасно. Значит, я обязан. Уже. Значит, ты устал. Просто не хочешь говорить это в лицо. Он резко отстраняется. Минхо видит, как по его спине пробегает дрожь. Дыхание сбивается. Челюсть сжата. Он узнаёт это. Уже поздно. — Хани… — Минхо тянется к нему, но ладонь отбрасывают. — Не трогай меня. Голос — чужой. Грубый. Резкий. И это уже точно не Джисон. Минхо замирает, рука остаётся в воздухе. Он не убирает её сразу, но и не приближается больше. Он смотрит на Джисона — на того, кто сейчас в теле, — и чувствует, как у него в груди сжимается. Резко. Жёстко. Будто кто-то воткнул лом в рёбра и провернул. — Хорошо, — голос Хо почти не слышен. Он отводит ладонь, медленно. Без борьбы. — Я не буду. Он хочет сказать что-то ещё, объяснить. Но знает: сейчас каждое слово может только ранить сильнее. Этот голос, этот взгляд — это уже не Джисон, это защита. Это злость, выросшая из страха. Он это знает. И остаётся — сидит тихо. Рядом. Не двигается. Джи — или тот, кто говорит вместо него — резко встаёт. Почти бросает плед. Делает пару шагов по комнате, будто ищет воздух. Как будто стены давят. — Тебе не обязательно делать вид, что ты всё ещё за. Я понял, Ли, — он назвал парня по фамилии. Так резко. Так холодно. — Всё в порядке. Меня не нужно жалеть. — Я не жалею, — Минхо поднимает взгляд. Смотрит прямо. — Никогда не жалел. Ты — это всё ещё ты. Просто… тебе плохо. И ты злишься. Я понимаю. На секунду — молчание. Потом: — Ты ничего не понимаешь. Ты вообще не знаешь, как это — быть мной. — Голос срывается. — Всё это время ты… ты просто хотел, чтобы я стал удобным. Тихим. Сломанным, но послушным. Он резко отстраняется. Грудь ходит ходуном, плечи вздрагивают от дыхания. В глазах — не просто злость, в них обида, горечь, бессилие, стыд. — Тебе ведь легче, когда я молчу, да? Когда я просто притворяюсь, что всё хорошо? — он делает шаг, другой. — Так скажи это! Скажи, что тебе нужен не я, а тот, кто играет в здорового! Кто не ломается, не кричит, не пугает тебя своей болью! — Хани… — Минхо пытается что-то сказать, но тот перебивает: — Нет! Заткнись! Не называй меня так!! — голос срывается на крик. Он громкий, резкий, до звона в ушах. — Я не хочу слышать твоё сочувствие! Оно как яд! Ты улыбаешься, гладишь меня по голове, как собаку, а внутри, я знаю, внутри ты просто хочешь, чтобы всё это наконец закончилось! Чтобы я исчез! Он хватает ближайшую подушку с дивана и швыряет в сторону Минхо. Мягкий хлопок, но удар звучит как пощёчина. — Ты хочешь нормального Хана?! Так его нет! Всё! НЕТ! — он хватает себя за волосы, дёргает, как будто пытается вырвать из себя что-то невыносимое. Минхо не двигается. Не защищается. В горле пересохло. Его ладони дрожат, но он не отступает. — Но ты и есть нормальный Хан... Мой Хан... — хрипло ответил Ли со страхом в глазах. — И я здесь. С тобой. А Джисон будто сгорает изнутри — в нём ярость и ужас, и столько боли, что она превращается в агрессию. Глаза красные, дыхание рваное, кулаки дрожат. Его трясёт всего. Он не может остановиться. — Скажи это! Признай! Ты боишься меня! Я же вижу это в твоих блядских глазах. Ты боишься того, что я могу сделать! Боишься, что однажды я просто сорвусь! Сломаю тебя, как всех остальных! Он приближается, лицо в нескольких сантиметрах от лица Минхо. Глаза — как стекло, полные слёз, но нет ни одной, что скатится по щеке. — Скажи это, — прошипел младший. — Скажи, что жалеешь, что вообще впустил меня в свою жизнь. Что устал. Что хочешь, чтобы я ушёл. Джисон тяжело дышит. Минхо молчит. И в этом молчании — не спокойствие. В нём что-то… неправильное. Непереносимое. Как будто подтверждение всего, о чём кричал Джисон. Он вжимает ногти в ладони, руки дрожат сильнее. — Ну?! — голос срывается до хрипоты. — Почему ты молчишь?! Скажи что-нибудь!! Минхо открывает рот — вдох — но не успевает. Джисон срывается. Хватает чашку с журнального столика и со всей силы кидает её в стену. Хруст, звон, осколки. — Я НЕНАВИЖУ ЭТО! — он орёт. — Я НЕНАВИЖУ СЕБЯ, ТЕБЯ, ВСЁ! Он подступает ближе, и вдруг резко, внезапно, толкает Минхо. Тот не падает, но отшатывается. Джисон хватает его за ворот футболки, резко дёргает, будто хочет ударить, но останавливается. Он замечает слёзы на чужих глазах. Страх. Непонимание. Что-то красное. На щеке. Капля крови. Джисон открыл рот, желая что-то сказать, но он не может выдавить из себя ни звука. В глазах что-то щёлкает. Как будто просыпается. Резко, мучительно. — Это… — Хан глотает воздух. Смотрит на царапину, не понимая действительно ли это последствие его агрессии. — Это я? Голос ломается. Он делает шаг назад. Потом ещё один. — Блять... Минхо... Я не хотел... — Он закрывает лицо руками, но пальцы дрожат. — Я не… я не должен был... Я же… Я же просто… я... Колени подгибаются. Он опускается на пол, не отводя взгляда от тонкой струйки крови. В груди всё сжимается — так сильно, что невозможно дышать. — Почему ты не ушёл? Почему ты стоял? Ты должен был... ты должен был... — Голос срывается. Становится почти детским. Сбивчивым. — Я ведь... я мог... И он заплакал. По-настоящему. Без сдержанности. Без злости. заплакал так, будто внутри всё рушится. Минхо опускается рядом. Не прикасается сразу. Сначала просто сидит. Потом тихо заговорил: — Ты не сделал мне больно. Ты просто кричал, потому что было больно тебе. Он осторожно подаётся вперёд. Протягивает руку — медленно. Касается пальцами плеча. — Ты здесь. Я здесь. Всё закончилось. Джисон всхлипывает, шумно втягивает воздух. И сам тянется ближе. Словно боится, что больше не сможет. Он утыкается лбом в грудь Минхо, сжимается, будто весь пытается исчезнуть — внутрь, под кожу, под рубашку, под сердце, куда угодно, лишь бы спрятаться. — Я не знал, что делаю… — срывается с губ. — Я не знал… прости. Прости, пожалуйста… Он повторяет это снова и снова. Шёпотом. Больным, дрожащим, будто загнанный зверёныш. Минхо обнимает его крепче, обеими руками. Качает медленно, как ребёнка. — Я с тобой, Хани. Всё, всё хорошо. Это не ты был. Это — боль. Он гладит его по голове, по спине. Словно вычёсывает страх. Словно вытягивает изнутри яд. — Ты не боишься меня?.. — Джи поднимает глаза. В них — ужас, стыд и что-то ещё. Сломанное. Хо мотает головой. — Нет. Никогда, — он касается губами его лба, одаривая нежным теплым поцелуем. — Даже когда ты кричишь. Даже когда злишься. Даже если бы разбил всё здесь — ты всё равно ты, — он смотрит прямо в эти покрасневшие, распухшие от слёз глаза. — Я с тобой. Я не уйду. Джисон зажмуривается. Захлёбывается рыданием, приглушённым в рубашку Минхо. Его пальцы судорожно сжимают ткань. Как будто боится отпустить — и снова исчезнуть. Парень дрожит в руках Ли. Рывками дышит, сжимая пальцы на груди Минхо, будто боится, что если ослабит хватку — всё исчезнет. Он не смотрит — будто не имеет права. Словно всё, что произошло, перечеркнуло само его существование. Он будто бы ждет, что сейчас его оттолкнут. Что всё это кончится — как всегда. Но Хо не отталкивает. Не двигается. Он остаётся рядом, тёплый, живой. И смотрит. Смотрит так, будто видит всё — и не отворачивается. Пальцы осторожно касаются подбородка Джи. Поднимают его лицо. Медленно. С уважением. Почти с благоговением. Минхо не торопит, даёт время — позволяет ему вернуться, собраться, решиться. И когда их взгляды встречаются, воздух между ними будто становится плотным. В глазах Джисона — ужас. Не перед Минхо. Перед собой. А если он опять сломается? А если опять причинит боль? В глазах Минхо — другой страх. А если он опять исчезнет? А если он его потеряет, но уже навсегда? Они оба боятся. Каждый — по-своему. Но — всё равно тянутся друг к другу. Минхо наклоняется вперёд. Неуверенно. Сдержанно. Он не хочет сломать то хрупкое, что сейчас держит в руках. И Хан откликается. Сначала нерешительно. Сухими, чуть дрожащими губами касается чужих — будто проверяет, можно ли. И когда чувствует, что можно — сам тянется ближе. Поцелуй получается странным. Неровным. Несмелым. Сначала — почти болезненным. Как извинение. Как просьба. Потом — теплее. Глубже. С мольбой. С доверием. С тем страхом, который уже не разъединяет, а соединяет. В этом поцелуе — всё, что не сказано. Всё, что боятся произнести. Всё, чего боятся потерять. Минхо чувствует, как Джисон дрожит, как сдерживает всхлипы, как впивается чуть сильнее, будто хочет исчезнуть в этом касании. И он позволяет. Он обнимает крепче. Прижимает ближе. Целует осторожно, будто говорит: Я всё ещё здесь. И ты всё ещё есть. И в этой тишине, где был гнев, боль, стыд и страх — появляется что-то другое. Очень хрупкое. Очень тёплое. Они отрываются друг от друга не сразу. Джисон дышит неровно, уткнувшись лбом в плечо Минхо, не говорит ни слова. Просто цепляется — руками, дыханием, всем телом. Словно боится, что реальность снова разорвётся по швам, стоит только немного ослабить хватку. Хо гладит его по спине. Плавно, ритмично, как раньше. Его сердце всё ещё колотится — не от поцелуя, нет. От страха. Страха, что ещё немного — и всё бы пошло по-другому. Что он бы не успел. Что потерял бы его окончательно. Он закрывает глаза, вдыхает запах — всё ещё пахнет пряным ужином, теплом, домом. Хотя совсем недавно этот вечер грозил обернуться катастрофой. — Я… — голос Джисона проник в эту тишину— хриплый, сломанный. Он сам не понимает, что хотел сказать. Минхо не торопит. Только кивает, продолжает гладить. — Не надо, — шепчет он. — Просто… останься. Хан кивает. Прижимается щекой к его груди, почти незаметно сжимает пальцы на его футболке. Словно цепляется. — Прости... — выдыхает он. И в этом «прости» — не просто извинение за срыв. Извинение за всё: за боль, за страх, за попытку оттолкнуть, за желание исчезнуть, за то, что вообще есть. Минхо прижимает губы к его виску, задерживается там. Слишком долго, чтобы это было просто жестом утешения. — Я с тобой, — шепчет он. — Даже когда страшно. Даже когда больно. Пауза. Потом, тише: — Особенно тогда. Джисон снова всхлипывает. Его голос срывается. — Я не хочу быть таким. Я… Я не знаю, что со мной. — Это не ты плохой, — отвечает Минхо, мягко. — Просто тебе плохо. Это не одно и то же. И в этот момент, впервые за долгое время, Хан позволяет себе что-то невозможное — довериться. Не до конца. Не навсегда. Но сейчас. В этих руках. В этом тепле. В этой тишине, где он — не монстр, не угроза, не проблема. А просто — Джисон. — У тебя кровь, — вдруг говорит Джисон. Голос всё ещё хриплый, но в нём уже нет ярости. Только испуг. Он отстраняется совсем чуть-чуть, глядя на щёку Минхо. — Прости. Это… Я не хотел. Это от той кружки, да?... Минхо молчит. Только кивает. Он всё ещё держит Джисона за талию, будто боится, что тот исчезнет. Но тот мягко отодвигается — не отталкивая, не избегая. Просто встаёт. — Идём, — тихо говорит он. — Это надо обработать. На кухне всё ещё пахнет имбирём. Свет всё тот же — тёплый, приглушённый. Хан копается в аптечке под раковиной, находит антисептик, ватный диск, коробочку с разноцветными пластырями. Пальцы дрожат. Он ненадолго замирает, делает вдох и поворачивается к Минхо. Хо сидит на табурете. Не двигается. Только смотрит. На Джи. На его напряжённые плечи. На губы, прикушенные изнутри. — Сядь нормально, — Джи чуть хмурится. — Я ничего не вижу. Минхо послушно поворачивается. И только теперь Джисон касается его лица. Осторожно. Пальцы всё ещё дрожат, но он старается. Ватный диск касается кожи — холодно, резко. Минхо не морщится. Джисон, наоборот, сжимается весь: — Прости. — Всё нормально. — Нет. Не нормально. На щеке Хо выступает тоненькая полоска свежей крови. Джисон долго смотрит. Потом выбирает пластырь — розовый, с милым котиком. Минхо чуть улыбается краем губ. — Серьёзно? — Ты имеешь что-то против? — хрипло отвечает Джисон. Минхо мотнул головой. Пластырь ложится аккуратно, точно по ранке. Хан прижимает его пальцем — чуть дольше, чем нужно. Потом, вдруг, мягко гладит по волосам. Не говорит ничего. Только стоит перед ним. Такой же испуганный. Такой же настоящий. Минхо смотрит на него снизу вверх. Долго. А потом берёт за руку и не отпускает. — Спасибо, — тихо произносит он. — За что? — так же тихо, устало ответил Джисон. — За всё. За твою заботу. За то, что ты рядом, — Минхо говорит не сразу. Говорит медленно, будто каждое слово проходит через узкий горло. — Даже после всего. Джисон смотрит на их руки. Его пальцы тонкие, слегка поцарапанные — в них всё напряжение последних часов. Он будто не знает, что с ними делать. А потом сжимает ладонь Минхо крепче. — Я не... — почти неслышно начал возражать тот, но Хо не дал ему продолжить. Он просто поднимает руку и касается щеки Джисона — осторожно, как раньше он касался его сердца. — Тише, — говорит старший. — Всё в порядке. Я люблю тебя. Джисон опускается на пол рядом с Хо. Кладет голову на его колени. Минхо гладит его по волосам — медленно, будто расчесывает его пряди. — Я тоже люблю тебя... Их дыхание снова выравнивается. Всё становится тише. Мир — меньше. Только они, свет с кухни, запах лапши. И то, что осталось между ними. Такое хрупкое, но такое живое. Они остаются так, сколько нужно. Пока страх не уходит окончательно. Пока кожа под пластырем не начинает чуть зудеть — значит, заживает. Пока снова не становится тепло.