Начало большой «дружбы»

Нет, никакое это не начало большой дружбы. Слава ошибся, сказал в моменте. Теперь надеялся, что это не возьмут в эфир, а ещё лучше вообще не станут акцентировать внимание на их скандале. Впрочем, зная принципы работы телевидения, надежды можно было уже похоронить. Когда с них сняли микрофоны и отпустили отдыхать, Славу всего трясло от ярости и негодования. Он был убеждён в своей правоте и не понимал, почему никто не отреагировал на то, как нагло Матвеев влез в его голову. Даже Кирилл, который и открыто, и в личной беседе показывал свою неприязнь к экстрасенсам. Дима так точно описал его мёртвых родственников, о которых сам Слава знал лишь мельком — он почему-то никогда всерьёз не интересовался семейным древом. Но слушать об этом ему хотелось меньше всего, особенно когда Дима коснулся его и замер, глядя в глаза, а потом вдруг выдал: «Твой большой секрет вытянет из тебя все соки». Славу прошибло, как от разряда тока, и он ушёл в агрессию, начал ругаться, поднял Илью, лишь бы отвлечься самому и отвлечь других, выставить всё так, будто ни капли правды в словах экстрасенса не было, а сам он ужасно зол на всю эту ситуацию. Господи, он поседеет до конца проекта. И, конечно, Слава не собирался связывать попытку Димы дотронуться до него с тем, что в этот момент внутри него будто кто-то поселился, в мгновение перевернув органы, словно в попытках отыскать что-то. Просто нервы и мнительность сыграли свою роль. Это не первое его реалити-шоу, но конфликты он всегда переживал остро. Кровь вскипела от прилива адреналина, и это чувство, с одной стороны, было приятным, будоражащим, вызывающим азарт, а с другой — неприятным, склизским, отдающим страхом. Слава не знал, чего особенно боится. За свою репутацию — точно. Сегодня его никто не поддержал, и он до жути боялся выглядеть глупо как в глазах других участников, так и, что ещё хуже, в глазах зрителей, которые, он знает точно, готовы порвать за любую оплошность. Но не меньше он опасался, что в эту фразу Димы вцепятся все, кому не лень, будут пытаться вытянуть из него, что это за секрет такой. И дай бог, если участники подумают всего лишь о том, что он тёмный. Слава благоразумно подошёл к съёмочной команде и попросил вырезать всё, но просьба обернулась долгим спором с креативной группой. В итоге удалось сойтись на том, что вырежут только видения Димы — из уважения к частной жизни. Но саму ссору покажут. Слава мысленно уже начал готовиться к хейту, но в данный момент он гораздо больше боялся быть раскрытым. Одно дело поссориться с участником шоу — это можно объяснить настроением, импульсивностью, своим видением ситуации, вывернуть в следующих эфирах в свою пользу, но совсем другое оказаться тем, кого будут ненавидеть по-настоящему и даже без веской причины. Гнев в душе поулёгся, когда Слава принял ванну и немного помедитировал, восстановив дыхание и внутреннее равновесие с помощью практик, изученных ещё на актёрском факультете. Он зашёл в интернет, бездумно полистал ленту, ответил на сообщения друзей, но интереса не было, даже несмотря на то, что в течение дня на съёмочной площадке им запрещали пользоваться телефонами. Мысленно он постоянно возвращался к ситуации за столом и волей-неволей продолжал возмущаться. Почему он должен был слушать этот бред? Участвовать в нём? Это не очередное экстрасенсорное шоу для малолеток, оправдывал он себя. Слава хлопнул себя по щекам, заглянул в зеркало, вытянувшееся в половину стены над комодом, удивился своему жалкому и растерянному виду и твёрдо решил выбросить всё это из головы. Стоило прогуляться. Было бы преступлением не успеть посмотреть жаркий Марракеш в свободное от съёмок время. Слава решил доехать до одного из местных рынков, пока ещё было светло. Ему и правда удалось немного отвлечься, бродя по шумному базару, приветливо улыбаясь на призывы торговцев посмотреть их товар, рассматривая яркие специи, искусно выточенные поделки, одежду с орнаментом. Улыбка комично застыла на его лице, когда взгляд, всё это время ни за что толком не цепляющийся, остановился на двух татуированных парнях в нескольких метрах от него. Дима в этот момент как раз забирал пакет из рук продавца и не видел ничего вокруг. Но пока Слава думал, стоит ли просто сделать вид, что он их не заметил, или сразу развернуться и попытать счастья в другом ряду, его уже узнал Женя Ершов. Слава помахал ему в ответ, надеясь, что на этом их взаимодействие закончится. Но общительный Женя решил подойти. Дима, казалось, тоже не выглядел счастливым, когда заметил Славу и был вынужден пойти за Ершовым. Они остановились на пятачке сбоку от торговых палаток. Мимо сновали люди, но на них внимания уже не обращали. — Тоже решил затариться? — Женя, как обычно, был непринуждённым. Слава порадовался, что они все втроём были в солнцезащитных очках, иначе было бы даже как-то неудобно за то, какое разочарование читалось в его глазах от этой встречи. — Да вот, выбираю сувениры семье, — Слава подыграл ему в этой светской беседе. С Димой они старались друг друга не замечать. — Слушайте, — Ершов вдруг закинул руки им обоим на шеи. Слава терпеть не мог такое панибратство, даже от человека, с которым у них сложилось какое-никакое понимание, и вывернулся из захвата. — Да ладно тебе, Слав. Короче, видно же, что между вами напряжение. Я считаю, это судьба, что вы здесь пересеклись. Нас вообще Вселенная сводит: мне Дима на рисунке достался, ему — ты… Женя болтал что-то ещё, но Слава слышал только скрип собственных зубов. Хотелось наорать на Ершова и попросить оставить его в покое. Но вдруг он мельком бросил взгляд на Диму и заметил еле сдерживаемую им улыбку. Она неожиданно выбила его из колеи. Пока он тут едва не кипит, как чайник, второй болтает по делу и нет, этот… просто лыбится. — Ближе к делу, Жень, — поторопил Слава. — Да куда ближе-то. Я, короче, пошёл, а вам удачи. Ершов отсалютовал и быстрым шагом отправился к началу рынка. Слава только похлопал глазами. Дима не выглядел даже слегка растерянным — его вечная невозмутимость и наглая самоуверенность, написанные на лице, тоже жутко бесили. Слава на секунду поджал губы, глядя вслед Ершову. Солнце постепенно клонилось к закату, окрашивая небо вдалеке в оранжевый цвет. Не оборачиваясь на Диму, Слава сделал шаг навстречу горизонту, намереваясь тоже отправиться обратно на виллу, но намеренно громкий хмык за спиной мгновенно заставил его передумать. — Что-то хотел сказать? — Слава развернулся на пятках, с вызовом выпятив подбородок. — Убегать — это в твоём стиле, — Дима явно целенаправленно поддевал его. У Славы дёрнулся кадык. Следующий его шаг был навстречу уже не закату, а Диме. — Послушай, мальчик, ты меня впервые в жизни видишь. Даже если вы все там такие охрененные психологи, я в эту чушь не верю. — Это не психология, братан. Хотя психолог не помешает, когда не можешь себя принять. — Какая банальная фраза, — Слава нервно усмехнулся. — Я удивляюсь, как вам всё ещё кто-то верит. Я тоже так умею, смотри: Дима, в твоей голове так много тараканов, ты такой замкнутый, творческий. Самобичевание — твой конёк, перфекционизм — твоё бремя. Ну как, десять из десяти, да? — едко бросил он. Дима расслабленно пожал плечами. — Это просто наблюдения. — Вот именно! — злорадно торжествуя, объявил Слава. — Признался наконец. — Но я знаю кое-что большее. Что ты уже не живёшь со своей женой, например, и что она не разрешает тебе видеться с сыном и дочкой. Слова Димы повисли в воздухе, горячие и неудобные, как марокканское солнце. Слава почувствовал, как под кожей у него закипает что-то тяжёлое, липкое — то ли стыд, то ли злость, то ли страх. Он сжал кулаки, чтобы хоть как-то удержаться и не выдать все эти ощущения. Внутри у него словно что-то оборвалось, перед глазами закрутились воспоминания. Катя смотрит на него с отвращением, недоверием, кричит, гонит, говорит, что больше не подпустит его к Ярославе и Тиме. Хочется завыть от обиды на самого себя. — Закрой рот. И никогда больше не смей об этом говорить, тебе ясно? — Слава ткнул в Диму пальцем, а затем резко развернулся и уверенно зашагал к выходу. — Продолжай и дальше себя обманывать! — крикнул вслед Дима, звуча как-то растерянно. Слава удержался от того, чтобы показать ему средний палец. В конце концов, марроканцы могли принять его жест на свой счёт. Всю ночь Слава не мог уснуть. Ему было жарко, несмотря на кондиционер, ему было стыдно, ему было снова обидно. Это тот секрет, который он хранил даже от самого себя, и он не давал никому права потрошить эту надёжно запертую шкатулку. Он не не верил в экстрасенсов, но он не хотел, чтобы они существовали. Это ведь нечестно. Это тёмно. Это далеко от Бога. А Слава верит в Бога. И верит, что то, что с ним случилось, это кара. И он даже знал её причину. Дима может рассказать обо всем. Конечно, половина не поверит, но расспрашивать будут. Он может сделать это при камерах, и тогда журналисты точно докопаются до Кати. Но станет ли она скрывать… Славе удалось урывками поспать несколько часов. Каждые двадцать минут он просыпался, душимый собственной паранойей, прибавлял кондиционер, замерзал и снова убавлял. К утру он был измотан морально и физически. Ему не хотелось никого видеть, не хотелось сниматься, но выбора не было. Ему придётся и дальше мириться с ежесекундным страхом быть раскрытым этим татуированным ублюдком. Гримёры, естественно, жаловались на его состояние. Слава неловко оправдался, что всю ночь воевал с кондиционером, и это отчасти было правдой. А вот другие участники могли подумать, что он тёмный и потратил ночь на то, чтобы продумать стратегию. Впрочем, игра вдруг стала совершенно второстепенной, хотя он ехал в Марокко в надежде забыться. Он полюбил сниматься в реалити. Это был отдельный мир, в котором можно было забыть о своей настоящей жизни и полностью отдаться приключениям. Словно ненадолго переродиться. Слава надеялся, что в этот раз вновь ощутит те же чувства, которые ему были просто необходимы, но все надежды с треском провалились. А точнее вдребезги были разбиты присутствием одного конкретного участника. Дима отравлял его существование на проекте. И дело было не только в экстрасенсорике. Он не мог нащупать точную причину, хотя смутно догадывался о ней, но тут же отгонял от себя, зло ругая своё подсознание за те глупости, которое оно воображает. Всё было просто: Дима лез не в своё дело, копался в душе, в которую его не приглашали, а подобная бестактность всегда выводила Славу из себя, тем более когда на кону стояла его карьера. А потом Дима ещё и дал понять, что видит его насквозь. Стал издеваться над Славой, испытывать его терпение. Постоянно смотрел своими чёрными оленьими глазами, словно бросая вызов. И даже когда они были закрыты тёмным стеклом очков, его голова всегда была повёрнута к Славе. А Чепурченко это до трясучки раздражало. Вот что ему надо? К счастью, гримёры постарались для Славы на славу, и лишних вопросов о его измождённом внешнем виде никто из участников не задавал, даже когда он объявил, что хочет уйти и заранее попросил проголосовать вечером за него. Как бы ни было тяжело принять это решение, Слава понимал, что сейчас это лучшее, что он может сделать — терпеть такой груз эмоционального напряжения он больше не мог. И, несмотря на то, что он делал вид, что ужасно вовлечён в беседу с остальными участниками, которым объяснял свою позицию, украдкой Слава всё-таки взглянул на Диму. Конечно, не надо было уметь читать мысли, чтобы понять, что чернокнижник опять хочет сказать ему: «Как всегда убегаешь». После завтрака, записи синхронов и ежедневного инструктажа от съёмочной группы, Славе даже удалось ненадолго похоронить в себе горькое чувство безысходности. Особенно когда он наблюдал, как забавно другие пары преодолевают полосу препятствий, и проходил её сам. В один из перерывов Слава отвлёкся от беседы с Наташей Рудовой, чтобы сходить на общую кухню за прохладной водой. Тихо шумел кондиционер, в комнате стоял приятный полумрак — он не стал включать свет. Было так спокойно, что возвращаться обратно в сад совсем не хотелось. Выходя, он, конечно, столкнулся с Матвеевым — их действительно словно каждый раз намеренно сталкивала госпожа Судьба. Челюсти непроизвольно сжались. Слава за доли секунды решил ничего не говорить и сделать вид, что между ними ничего не происходит, но Дима, похоже, не понял намёка и не захотел прекращать их пререкания даже за пределами камер. — Ещё не надумал начать быть честным с собой? — как бы мимоходом, даже как-то равнодушно спросил он. Слава малодушно подумал, что Дима слишком много залупается для своей комплекции. На бесов своих рассчитывает? — Не понимаю, о чём ты, — холодно ответил он, больше не намереваясь продолжать эту странную беседу. Дима смешно повёл носом, как кролик. Слава отметил эту деталь машинально — ровно так же и умилился, но не успел проанализировать свои эмоции, как Дима выдал: — О том, как тебя тянет к мужчинам. И ко мне в частности. Слава нахмурился. Его бросило в жар, а затем резко в холод. Он почувствовал, как по лбу и спине начинает течь холодный пот. Недолго думая, Чепурченко впихнул чернокнижника на кухню, защёлкнул за собой замок, почти одновременно с этим включая свет, и схватил его за грудки. — Если ты ещё раз посмеешь хоть слово сказать об этом, я за себя не ручаюсь, — Слава говорил очень тихо, но ярости в его голосе не нужен был звук. Заметив, что Дима поднимает руки, он отшатнулся, напоследок толкнув его подальше от себя, к раковине. — И трогать меня не смей, понял? И без всяких твоих фокусов. Я тебе, блять, ещё раз повторяю: прекращай это херню. У тебя плохо получается. — А чего ж ты тогда так реагируешь, если плохо? Что, хочешь сказать, я не угадал? — с вызовом бросил Дима. Славу бесило, что он всё ещё был в очках, и нельзя было прочитать хоть что-то в его глазах. В голосе слышались только раздражающая наглость и вызов. — Всё, что ты говоришь, полный бред. Прекращай эту тему. Ещё раз назовёшь меня пидором — я тебе по ебалу съезжу, хоть при камерах, хоть где. Ты меня понял? Слава едва держал маску уверенного в себе человека, хотя в отражении глянцевого фасада прекрасно видел, как раскраснелось его лицо даже под тоном и как яростно блестят собственные глаза. — Понял. Славе показалось, что ни черта этот мелкий бесёныш не понял, хоть и звучал в кои-то веки серьёзно. Но Слава знал, что он любит так делать: прикинуться кротким, опустить глаза вниз, а на самом деле только и ждать, чтобы нанести ответный удар. Однако препираться сил не было. Слава открыл дверь и с достоинством не хлопнул ею, выходя. Хотя хотелось остаться и хотя бы поплескать холодной водой в лицо, чтобы успокоить горящую кожу. Он искренне хотел задушить чернокнижника. Будь он тёмным, он бы не стал просто сообщать ассистентам, кого хочет убить. Он бы пришёл в комнату к Диме и задушил его собственными руками. А потом себя. Потому что причиной, по которой Матвеев всё это время дико бесил его, крылась именно в этом. К нему и правда тянуло, несмотря на то, как отталкивающе он себя вёл. Слава, конечно, оценил внешность: стройное телосложение, длинные волосы, которые он блядски красиво заправлял за ухо каждый раз, когда говорил. Точёное лицо, большие внимательные глаза и усеянная татуировками кожа. Слава, вообще-то, видел много красивых парней, хотя долго смотреть на них он себе запрещал, потому что ничем хорошим это не заканчивалось. И мог точно сказать, что одной внешности недостаточно. Но Дима и тут его обставил. Он был очень спокойным. За камерами всё время рисовал и достаточно красиво — Слава мельком видел пару набросков. Витал где-то в облаках, как будто даже сторонился людей, но если что-то и говорил, то это были меткие саркастичные шутки. А когда он улыбался, Слава думал, что стук его сердца начинают слышать все вокруг. По крайней мере, в его голове оно звучало как удары гонга. На первом испытании Дима остался в одной майке, отдав Саманте куртку. И Слава захотел отдать ему свою. Доброта Матвеева подкупала, его инопланетность заставляла желать разгадать его. Но его способности, его знание главной тайны Славы и неясные намёки на её раскрытие пугали. Шутки Димы перестали веселить и стали раздражать. Слава боялся услышать в каждой из них намёк на себя и старался заткнуть его. А лучше вообще перевести тему, зацепиться за какую-то мелочь, за тему смерти, например, и сделать её правдоподобной основой для лжи о своём страхе. Только вот Диму обмануть не удалось. И за очередным обсуждением после третьего испытания он, видимо, решил отомстить. Они с Рудовой, Ершовым и дядей Сашей сидели в саду возле виллы. Вокруг крутились операторы, шла съёмка. Их попросили поделиться друг с другом впечатлениями от игры и предположениями, кого сегодня выгонят. Все сошлись на том, что тёмные — точно Бардо и Кошарин. К ним вдруг подошёл Дима, который всегда появлялся неожиданно, как чёрт, и сел рядом с Ершовым, словно случайно оказавшись прямо напротив Славы. Он сразу включился в обсуждение: — Мне кажется, тёмный тот, кто всеми силами пытается отстраниться от этого. — То есть ты согласен, что это Наташа Бардо? — спросил Ершов. — Или намекаешь на кого-то ещё? — Да я прямо говорю, что человек боится и тем самым себя выдаёт. Слава внимательно смотрел на него, а Дима, он был уверен, смотрел в ответ сквозь тёмные стёкла. — О чём ты? — не выдержал Чепурченко, понимая, что бочку, вероятно, катят на него. Вот же сучёныш. Видимо, его голос выдавал нервозность, потому что Наташа Рудова тут же положила свою руку ему на плечо. — Я говорю о тебе, — не стал юлить Дима. — О, ну это уже слишком, — Слава эмоционально всплеснул руками, поднялся, показательно разгладил несуществующие складки на пиджаке. — Я в этом участвовать не буду. Это последняя капля. — Слав, успокойся, — Женя тоже встал, придержал его за плечо. Слава увернулся. — Нет-нет-нет-нет-нет, — зачастил он. — Всё, ребят, выгоняйте меня, я серьёзно, я уже говорил утром, но теперь — точно. Я в этом участвовать не собираюсь. Это же цирк. Если он считает, что я тёмный, — выгоняйте. Он же экстрасенс! — он опять всплеснул руками. — Он всё знает. — Слав, не надо… — попыталась успокоить его Рудова. — И в чём я не прав? — подал голос Дима. — Нет, а я и не спорю, — с деланым спокойствием проговорил Слава. — Тебе же всегда всё лучше знать. На них уже обратили внимание не только другие операторы, направив в их сторону больше объективов, но и участники. — Вы чего тут? — подошли Ларионов, Кошарин, Романович, Леон. За соседним столиком утихла беседа Мариам, Авроры, Власенко и Чехова. — Я серьёзно, я хочу уйти. Выгоняйте меня. Слава расхаживал туда-сюда, то порываясь зайти в виллу, то оставаясь. Дима снял наконец очки — глупо было оставаться в них в сумерках — и молча потирал подбородок, уставившись в одну точку. — Ты не тёмный, я ошибся, — прозвучал его голос. Дима ни на кого не смотрел, зато на него глядели все. — Ой, ну спасибо, так великодушно и вовремя! — Это сейчас выглядело как какой-то план, твой, Дима, примкнуть к тёмным, — скептически оценила ситуацию Рудова. — То есть ты уже согласна с ним? — опять взъелся Слава. Вообще-то Наташа была одной из двух людей, которым он тут доверял, и её слова, даже несмотря на потерянный интерес к игре, задели. — Нет, но согласись, это странно! — возразила она. — Что ещё более странно, так это то, что Бардо сейчас с Авророй так много времени проводит. И голосовали они обе в Диму в прошлый раз, — заметил Ершов. Слава благодарно посмотрел на него, прекрасно понимая, что тот незаметно сменил тему. Лучше поговорить об этом всём без камер. Но Чепурченко прекрасно понял, что Дима сделал всё это ему назло после разговора на кухне. Решил поиграть на его нервах. Когда объявили стоп и отпустили всех переодеться, чтобы затем поужинать, а потом снова сменить наряды уже для съёмок стола, Слава чувствовал ещё более твёрдое желание уйти, чем утром, и был уверен, что оно исполнится сегодня. Он, конечно, понимал, что сам мог нагрубить, но было низко манипулировать им, издеваться, дразнить секретом, о котором он не сообщал, который узнали грязными методами. Он был о Диме совсем другого мнения в начале. Эмоциональные качели были ему по зубам. В конце концов, он в буквальном смысле выжил под гнётом Стоуна и Сысоевой и почти выиграл шоу. Но, как оказалось, зубы имеют свойство ломаться. Уже сутки не имеющий возможности прийти в себя Слава был искренне благодарен всем, кто проголосовал за него, несмотря на угрозы Мастера. Но сердце заполошно билось только от фразы внезапно совсем поменявшегося Матвеева: «Я не хочу потерять ещё и тебя». Она была сказана так искренне, словно относилась совсем не к игре, что, если бы Слава был просто зрителем и впервые включил канал, он бы подумал, что они с Димой лучшие друзья. И именно поэтому уйти хотелось быстрее: Слава совершенно не понимал этого человека, а разбирательства чайной ложечкой вычерпали его энергию до дна. Оставалось надеяться лишь на тёмных, хотя разоблачение Бардо немного приободрило его, и он уже начал сомневаться в своём импульсивном решении. Но что произошло, то произошло. Слава снова переоделся, умылся, вернул костюм в цех, а сам пошёл прогуляться, чтобы успеть надышаться жарким ночным воздухом Марракеша. Он даже не удивился, когда возле своего такси, которое он вызвал десять минут назад, увидел Матвеева — уже привык, что им суждено невольно везде сталкиваться. Чернокнижник словно только его и ждал — бесцеремонно занял место на заднем сидении и оставил дверь открытой, приглашая сесть рядом. Слава просто смирился со своей участью — или очередной ролью — и действительно сел, захлопнул за собой дверь, пристегнулся и только после этого повернулся к Матвееву. Делать вид, что его не было в этой машине, было бессмысленно, как и спрашивать, откуда он узнал, что Слава куда-то собирается и именно в этом автомобиле. Дима смотрел просто и открыто. Даже странно. В его взгляде читалась почти болезненная серьёзность, и Слава внутренне напрягся, заранее приготовившись к неприятному разговору. — Я знаю, что не должен был говорить тебе ничего. Не должен был копаться в тебе. Извини. — Ну ты как обычно своевременно, — едко ответил Слава, чувствуя, что опять начинает злиться из-за одного только упоминания об их глупой ситуации. — Просто перестань лезть ко мне, пожалуйста. И закончим на этом. — «Пожалуйста»? — чернокнижник смешно приподнял бровь. — Ого, уже прогресс. Недавно это было: «Я тебе по ебалу съезжу». — Кто сказал, что я не хочу этого сделать сейчас? — мрачно улыбнулся Слава, но и сам осознал, что действительно расслабился. Дима снова вернул себе серьёзный вид. — Я уже видел кое-что, прости. И не могу делать вид, что ничего не знаю об этом. — Ты не имеешь права, — перебил его Слава. Слава никогда не чувствовал себя частью гей-сообщества. Ему было совершено не до этого. У него была семья, и он тщательно прятал в себе тёмную, как он думал, часть, до одного момента, когда всё покатилось по наклонной. Но даже так он знал о существовании и разделял позицию, что каминг-аут должен быть правом выбора, а не вынужденным решением. Дима опустил глаза, теребя в татуированных пальцах какой-то браслет. Слава присмотрелся — это была металлическая полоска примерно с сантиметр в ширину, на которой были вырезаны какие-то рисунки. В одной части браслет соединялся кожаным ремешком с регулировкой. — Я знаю. И всё равно не могу остановиться. — Почему? — Потому что ты… — Дима запнулся, подбирая слова. — Ты молчишь слишком громко. Слава саркастично выгнул бровь. И это его оправдание? Он ненавидел, когда кто-то лезет в его голову, копошится в его жизни, вытаскивает наружу то, что он годами закапывал поглубже. Но больше всего он ненавидел то, что Дима прав. Отрицать это было бессмысленно настолько же, насколько пытаться сглотнуть застрявший в горле ком. — Ладно, — сдался он. — Ладно, ты всё знаешь. И что теперь? Всем расскажешь? — Я бы просто закрыл глаза, — ответил Дима. — Но не могу. Подумай, почему. Почему я просто не оставил тебя в покое. Слава ему не поверил. Если бы Матвеев мог «просто закрыть глаза», то следовало так и сделать. Что за игры? Но ничего не сказал в ответ. Такси остановилось у входа в Медину — старую часть Марракеша, где узкие улочки петляли между глиняными стенами домов, а воздух был густым от ароматов специй, жареного мяса и сладостей, ещё не выветрившихся после того, как торговцы свернули свои палатки с заходом солнца. Слава вышел первым, не оглядываясь, но чувствуя, как Дима неотступно следует за ним. — Ты серьёзно собираешься идти за мной? — спросил он, останавливаясь. Дима утвердительно отозвался. Слава закусил губу, но промолчал. Он не хотел скандалить здесь, на тихой старинной улочке, мешая спать людям, в окнах которых давно погасли огни — всё-таки была глубокая ночь. Да и, если честно, ему уже не хотелось скандалить вообще. Они двинулись вглубь лабиринта Медины. Под ногами шуршали разбросанные листья пальм, в лицо дул горячий ветер с песком. Необычно ощущалось находиться в незнакомом городе, который сейчас был настолько тихим, что казался безлюдным. Слава шёл быстро, будто пытаясь оторваться, но Дима держался рядом, и вскоре они зашагали в одну ногу. — Ты когда-нибудь был здесь раньше? — спросил Дима, разглядывая развешанные на стенах ковры, побелевшие в свете фонарей деревья и цветы, разбитые кем-то случайно кувшины на тротуаре, глиняные арки, под которыми они проходили. — Нет, — коротко ответил Слава. — Я тоже. Красиво. Тишина между ними уже не была напряжённой. Она стала по-странному комфортной. Слава украдкой посмотрел на Диму. Тот шёл, заложив руки в карманы и слегка приподняв подбородок в своей обыкновенной манере. Его профиль казался особенно чётким, когда с одной стороны светил фонарь, а с другой подступала ночь: острые скулы, тёмные ресницы, слегка приоткрытые губы. И заправленная за ухо — именно со стороны Славы — прядь, словно позволявшая ему полюбоваться на открытое лицо. — Что? — Дима повернул голову, поймав его взгляд. Слава резко отвёл глаза, сделав вид, что сильно занят рассматриванием дороги и не услышал вопроса. Короткую улыбку он тоже проигнорировал. Они вышли на небольшую площадь, со всех сторон окружённую стенами домов, от которой тянулись развилки в разные части города. Пока Дима фотографировал внезапно понравившийся ему вид, Слава заметил: — В твоём стиле. Дима поднял брови. Слава кивнул на его ладонь, в которой чернокнижник всю дорогу держал браслет. — Ты же любишь всякое… такое. Почему не надеваешь? — «Такое»? — Дима рассмеялся, а затем немного замялся. Но всё-таки всунул украшение Славе в руки, который даже не успел подумать, что может быть какой-то подвох. — Это тебе. Настала очередь Славы непонимающе уставиться на него. Смутная догадка поразила его. — Ты что-то намагичил на нём? — он даже сделал шаг назад, но браслет из пальцев не выпустил — боялся сделать ещё хуже. Он успел рассмотреть украшение — вырезанными рисунками оказались карикатурные коты. — Ну это уже совсем… — Да господи, это защитный амулет, — тяжело вздохнул Дима. — Ты весь день замученный. Я понял, что это из-за меня. Он поможет восстановить силы. Слава почувствовал, как уголки его губ иррационально подрагивают в ответ от желания улыбнуться. Металл браслета был тёплым от того, что Дима столько времени грел его в руке. Поборов свои принципы и предрассудки, Слава надел украшение, намеренно долго регулировал ремешок, чтобы дать себе время собраться с мыслями, показушно полюбовался блеском на запястье и только потом взглянул на всё ещё зажатого Диму. — Спасибо, — пробормотал он. — Давай уже на виллу. Мало ли какая тут ситуация с преступностью, да и не выберемся потом из этого лабиринта, — предложил Слава. Обратно в такси они ехали молча, но Слава то и дело украдкой бросал взгляды на Диму, в ответ каждый раз получая встречные. На вилле горели огни, в саду было светло, как днём, пели цикады. Дима очень тихо, видимо, если вдруг из ниоткуда выскочит случайный свидетель, спросил: — Так ты подумал? Насчёт того, почему я от тебя не отстал. — Нет идей, — без энтузиазма ответил Слава. Он не горел желанием возвращаться к этой теме. — Зайди ко мне на пять минут. Обещаю, никакой магии, — полусерьёзно-полушутя заверил Дима. Слава решил, что терять ему уже нечего. Каждый участник жил в отдельной комнате, большую часть которой занимала кровать. Мысли Славы с порога ушли не в ту сторону, но Дима вёл себя непринуждённо. Включил светильник над входом, оставив спальную часть в полутьме, разулся, варварски стянув белые кроссовки пятками, бросил очки, которые всё это время болтались на вороте футболки, на комод. — Я не кусаюсь, если что. Пока что, — мотнул головой он, приглашая замершего на пороге гостя пройти дальше. Слава тоже снял кеды, нагнувшись и аккуратно помогая себе пальцами, чтобы не смять задник. Взгляд красноречиво упал на кроссовки Димы и почерневшую сзади ткань от того, сколько раз их снимали друг об друга. Экстрасенсом Слава не был, но, как актёр, неплохо чувствовал эмоции других людей, если они были достаточно яркими. Сейчас он отчётливо видел в Диме напряжение и нервоз. — До тебя всё ещё не дошло? — спросил Дима, опираясь спиной и руками о комод. Он пытался сделать расслабленный вид, пока Слава силился разгадать, что же такого задумал Матвеев. Не убьёт же он его прямо здесь? И не скормит своим бесам? — Слушай, давай расставим все точки на ё. — Слава устало потёр лицо. Хотелось спать или хотя бы сесть, и он не отказал себе в удовольствии приземлиться на чужую кровать. Таким жестом он, к тому же, прибавил своей речи весомости, а себе — уверенности. — Что я имею: ты узнал, что мне могут нравиться парни — я акцентирую на этом слове — могут. Ты зачем-то донёс то, что ты об этом знаешь, до меня, а потом хотел раскрыть это другим участникам, наплевав хоть на какое-то уважение. А потом ты вдруг резко передумал и стал набиваться ко мне в приятели. И что я должен обо всём этом думать? Пока в голове только одна фраза: полный бред. Дима слушал его, почти не мигая, и кивал, словно подтверждая: всё так и было. В такие моменты его взгляд становился немного безумным, глаза были открыты шире, чем обычно, а зрачки занимали почти всю радужку. Сейчас, как и на прогулке, освещена была только одна половина его лица лампой из коридора, а вторая оставалась во мраке, что создавало ещё более жуткую картину. — Извини, — в который раз проговорил Дима, складывая руки на груди, что тоже не укрылось от Славы. Защитный жест? — Я уже говорил, что не привык общаться с людьми, я достаточно закрытый. Славу пробрало до мурашек от уточнения «с людьми». И про всё остальное он, разумеется, помнил, ведь Дима таким образом в открытую демонстрировал интерес к Бардо. — Тогда с Наташей я шутил, чтобы убедиться, что она тёмная. Мне надо было заставить её понервничать. Но про себя я говорил правду. И мне бывает тяжело выразить свои чувства. Мне бы в голову не пришло, что ты воспринимаешь мои действия и слова именно так, ведь в моей голове всё вообще наоборот. Ещё не договорив, Дима сделал шаг вперёд, преодолевая жалкие разделяющие их полметра, обхватил ладонями голову Славы и прижался губами к его губам, прикрыв глаза. Всего секунда, в которую в голове Чепурченко пронеслись сотни вариантов от того, что в руках Димы всё-таки нож, который он не заметил, или что он накинется на него с кулаками, и Слава уже поднял руки, чтобы защититься, но реальность оказалась настолько неожиданной и абсурдной, что он так и застыл с ладонями вверх, как сдавшийся солдат. — Ну вот опять, — отстранившись и выпрямившись, пожаловался Дима. — Я не читаю мысли, но ты очень громко думаешь. — Я вообще не понял, какой ты на вкус, — невпопад ответил Слава, наконец отмирая. Он сжал руки на боках Димы, утягивая его на себя и заставляя опуститься к себе на колени. Дима снова поцеловал его, на этот раз нормально, по-настоящему, и Слава с жаром ответил, проводя аналогию с путником, шедшим по африканской пустыне и добравшимся до своего оазиса. Дима послушно прогибался под его руками, а в поцелуе быстро отдал инициативу, словно заранее знал, как Слава звереет с возможности контролировать. Впрочем, наверняка знал. — Теперь-то понял? — хрипло рассмеялся Дима, когда Слава спустился губами к его линии подбородка, а затем к шее. Непонятно было, имеет он в виду поцелуй или в целом свою симпатию. — Всё, что я понял, — обожаю твои татуировки, засосов видно не будет, — сквозь зубы прошептал Слава. — А они будут? — с усмешкой вызывающе спросил Дима, охотно подставляясь под укусы. — Я так зол на тебя, ты меня ужасно бесишь, — вместо ответа сообщил Слава. — Я чувствую, — уже задушенно проговорил Дима, которого Чепурченко так сильно зажал в своих руках, что дышать становилось сложно. Но это доставляло своеобразное удовольствие. Полностью отдать себя в чужую власть, даже если в любой момент можешь вырваться, но выбираешь расслабиться, подставиться, больше не быть за себя ответственным. — Перестань читать, — выругался Слава, неожиданно переворачивая их и опрокидывая Диму на кровать. Он навис над чернокнижником, и Дима увидел в его глазах огонь, а на лице ни тени улыбки — только желание. Он не планировал ничего подобного сегодня, но решил отдаться случаю и с готовностью принял Славу в свои объятия. — Прекрати позволять мне читать. Слава оставил ещё несколько болезненных засосов-укусов у него на груди, заставляя шипеть и вздёргиваться на кровати, но пришлось отстраниться, чтобы снять с Димы и с себя одежду. Хотя бы верх. Майка Матвеева улетела куда-то в сторону балкона, а Слава вобрал в рот его сосок, заставляя Диму вцепиться в его волосы. — Ты был с мужчинами? — спросил Слава, отрываясь и заглядывая ему в лицо. Дима несколько раз кивнул головой. — Но давно, — признался он, тяжело дыша. В штанах у обоих становилось тесно. Слава представить не мог, что Дима, которого он всё это время тайно желал и совершенно открыто проклинал, будет лежать сегодня под ним, задыхаться от удовольствия и признаваться, что он, вообще-то, тоже по мужикам. У Славы в бумажнике на всякий случай всегда была резинка, он был уверен, что и Дима с собой носил, но сегодня она им не пригодится. Как бы ни хотелось трахнуть этого самоуверенного наглеца, который оказался просто социальным недотумкышем, этого нельзя было делать на вилле с несколькими десятками людей за стенами, которым завтра в глаза смотреть. И вообще нельзя было делать этого вот так, спонтанно, на проекте. Слава мог смириться с ролью одноразки, но только если они заранее это обсудят. Однако не доставить друг другу удовольствие было бы преступлением. С этими мыслями Слава опустился ниже, цепляя пуговицу и собачку на молнии чужих джинсов. Дима приподнялся, помогая ему раздеть себя. Слава расстегнул собственные брюки, чтобы ослабить давление, и прильнул обратно к Диме, заставляя его раздвинуть ноги шире. Одну руку Слава положил на внутреннюю часть бедра Димы, пощипывая нежную кожу, а второй обхватил его член, направляя себе в рот. Солоноватая головка коснулась языка одновременно со стоном облегчения Матвеева. Слава не был опытен в этом деле, но ему хотелось попробовать Диму целиком. Чернокнижник был послушным, почти не толкался навстречу, пока Слава двигал головой, раз за разом пропуская член за щёку, только поощрительно перебирал пальцами светлые волосы. Слава в ответ переместил свободную ладонь выше, сжав его кожу прямо под рёбрами. Иррационально хотелось причинить боль вместе с удовольствием, и он не отказал себе в этом. Дима вновь дёрнулся, и Слава выпустил член изо рта. Он быстро слез с кровати, избавил себя от брюк и трусов, покрасовался перед глядящим на него словно сквозь туман Матвеевым. — Иди сюда, — Дима протянул к нему руки, и в этот раз Слава взял на себя роль послушного мальчика. Он снова забрался на постель, оказавшись над Димой, и они сцепили ладони внизу, обхватив сразу оба члена. — Подожди. Матвеев протянул свободную руку к своей тумбочке, на которой Слава только сейчас заметил несколько тюбиков. Один из них Дима открыл и вылил прохладную субстанцию прямо туда, где они соединялись. — Что это? — спросил Слава, впрочем, отмечая предусмотрительность чернокнижника. — Просто крем. Слава опустил взгляд вниз, где их члены тесно прижимались друг по другу, сбивая дыхание их обоих ещё больше. Сначала они двигались медленно, испытывая терпение на прочность, как последние несколько дней, и каждый раз их бёдра судорожно дёргались навстречу друг другу при очередной волне удовольствия. Слава задвигал рукой быстрее, вынуждая Диму поддаться ему. Подняв взгляд, он увидел приоткрытый рот, судорожно глотающий воздух, зажмуренные глаза и облепившие лоб шёлковые пряди волос. Он наклонился, прижался губами к шее Димы, кусая и облизывая её, оставляя мокрые следы на татуировках. — Ты всё ещё зол, — прошептал Дима, его голос дрожал. — Да, — не стал отпираться Слава и впился зубами в его ключицу, заставив Диму резко вдохнуть. Он сжал их члены сильнее, двигая рукой ещё быстрее. Дима выгнулся, с трудом разлепляя глаза. Пальцы его второй руки впились в плечи Славы, оставляя следы. — Ты… чертовски… красивый, когда злишься, — выдохнул чернокнижник, и Слава ощутил, как его тело напрягается, как мышцы его живота дрожат. — Ты… чертовски… много говоришь, — ответил Слава, но его голос тоже уже срывался. Он чувствовал, как Дима приближается, как его дыхание становится всё более прерывистым, как пальцы сжимаются на его коже. И вдруг — горячая волна между их животами, Дима застонал, запрокидывая голову, а Слава, не в силах сдержаться, последовал за ним, прижимаясь к нему всем телом. Слава лежал на спине, прикрыв глаза, слушая, как Дима возится с кондиционером. — Всё равно душно, — проворчал тот. — У тебя реально проблемы с ним. — Ты просто горячий, — пошутил Слава, но тут же пожалел о сказанном. Дима рассмеялся и всё-таки улёгся рядом. — Ну что, теперь я официально твой личный экстрасенс? Слава фыркнул, но не стал отстраняться, когда Дима провёл пальцами по его плечу. — Ты просто случайно угадал пару вещей. Я вообще-то всё ещё в гневе. И покажу это завтра перед камерами, если выживу. Дима закатил глаза. — Только больше не умоляй выгнать тебя. Настала очередь Славы закатывать глаза. — А это? — Дима наклонился, коснувшись губами шрама у него на ребре — бледного, почти незаметного. Слава пожал плечами, не подав виду, что насторожился. — Неудачно прокатился на мотоцикле. — Лжец. — Ладно… Драка. — Ближе. Слава вздохнул. — Раз уж ты всё знаешь, умник, зачем спрашиваешь? — Ты просил не читать. Но я уже говорил, что многое вижу непроизвольно, — осторожно уточнил Дима. Слава приподнялся на локте, заглядывая ему в глаза. — Так с тобой всегда? Чернокнижник покачал головой, объяснив, что иногда не выбирает, о чём ему решат сообщить бесы, но так бывает очень редко. В основном на взаимодействие с ними нужно настраиваться и указывать цель, чтобы сузить фронт работ. — Так я особенный, — с сарказмом заметил Слава. Потом снова лёг, уставившись в потолок, и, раз уж Дима и так всё знал, подтвердил. — Да, это мой… В общем, я думал, у нас с ним что-то есть. Но чем-то это было только для меня, а для него — развлечением на пару ночей. — На С… С шла, — подсказал Дима, не удержавшись. — Ага. Саша Стоун, — безэмоционально подтвердил Слава. Слава ощущал неясную тягу к парням всегда, но успешно её контролировал и серьёзные отношения строил только с девушками. Они ему тоже нравились, хоть и тех, кто приходился ему по душе, среди них было гораздо меньше. По молодости пробовал с парнями ради интереса, но потом твёрдо решил, что пора взрослеть, брать ответственность. Женился, развёлся, ещё раз женился, завёл двоих детей. И всё было прекрасно, пока на горизонте не появился Саша Стоун. Слава начинал верить, что у него есть типаж среди парней — самоуверенные и наглые. Стоун проявил интерес, Слава сначала испугался, отпирался, прямо как с Димой, но, видимо, только у него одного гей-радар был сломан, а у остальных работал исправно. Стоун своего добился. Дал обещаний столько, что за десять жизней не выполнить. Что они будут вместе, переедут, поженятся, да что угодно — главное, будут счастливы вдвоём, что они просто рождены друг для друга, оба устали скрываться от самих себя. Слава, вроде взрослый мужчина, сам проворачивавший ещё не такие фокусы, а поверил. И так воодушевился, что признался во всём Кате. Он ведь и правда очень уважал её и любил, как хорошего человека. А она не поняла и не приняла, запретила приближаться к детям под угрозой всё раскрыть. Стоун ему даже не посочувствовал, только вскользь бросил, что не стоило так круто менять жизнь ради ничего не значащей интрижки. И Слава остался ни с чем. Пришлось выживать — и в переносном, и в буквальном смысле, мотаясь по шоу. Кто же знал, что там будет и Стоун, который, видимо, боялся, что Слава раскроет его, и быстро организовал себе очередную, как он, оказывается, любил это называть, интрижку с Наденькой, устроив Славе настоящую травлю. Одна из ссор, уже вне камер, и закончилась небольшой дракой, в которой он получил порез. Дима внимательно слушал его, а потом подполз ближе и крепко обнял. Это всё, что от него требовалось сейчас: просто быть рядом. И Слава впервые за долгое время почувствовал, что ему не нужно кричать, чтобы его услышали. Возможно, начало это никакой не большой дружбы, а чего-то большего.