Неправильный

Ифа говорит, что это неправильно, но такое порой случается.                Как может быть неправильным то, что случается, Оророн не понимает, но на всякий случай кивает и делает вид, что новость его в самом деле печалит, потому что это единственно верная реакция в таком случае. Оророн много наблюдает за остальными, заучивая реакции и потом тренируя их с собой наедине – поэтому иногда получается странно, но Ситлали, понимающая его проблему, поправляет и направляет его.                Поэтому Оророн не шибко страдает от своей неправильности. Он закрывается в своем мире, где его никто не достанет, занимается любимым делом и не обращает внимание на то, что жизнь вокруг кипит, бурлит и наполняется чувствами, которые он понимает на уровне сухого языка фактов.                Когда кого-то любишь, то глупо улыбаешься, немного заикаешься, ведешь себя, как дурак, и смотришь нежно и ласково. Он заучивает это, как какой-нибудь урок, когда его обучала Ситлали, и надеется, что ему никогда не придется этим заниматься; улыбаться ему не нравится, а как дурак он ведет себя и без того часто.                Когда ненавидишь, то хмуришься, скалишься, сжимаешь сильно кулаки и постоянно нарываешься. Оророн решает, что его состояние порой попадает в два пункта из четырех, поэтому решает, что он много ненавидит. Он начинает сдерживать это чувство, пытаясь обратить его в что-то хорошее – или вовсе свести к нулю, потому что никому не нравится ненависть, - и в какой-то момент у него даже получается.                Поэтому Оророн не считает себя неправильным.                И еще больше убеждается в этом, когда смотрит на Кинича; тот краснеет, бледнеет, тяжело дышит – а глаза его заволакивает пелена, как будто он заболел и у него поднялась температура, - и смотрит на Муалани так, что даже Оророну становится неловко, словно он подсмотрел то, чего видеть ему совершенно точно не надо.                Он замечает, как Кинич то и дело облизывает пересохшие губы, сжимает кулаки так, что под пальцами собирается ткань штанов; Муалани делает вид, что ничего не замечает, но Оророн видит – как она принюхивается, как на мгновение исчезает улыбка, какие быстрые острые взгляды она кидает на Кинича.                Потом они куда-то уходят вдвоем, и Оророн остается наедине с их запахами; он чувствует свежесть моря, яркий цитрус и раскаленную землю. Ему почти нравится это сочетание, и на мгновение он жалеет, что у него нет запаха.                Бесцветный. Так называет его Ифа с грустной улыбкой, и Оророну хочется его приободрить, но он не знает, какие подобрать слова; поэтому он просто соглашается, пожимает плечами, без слов говоря, что он не видит в этом ничего страшного, и исчезает в тенях, чтобы его не начали жалеть.                Он убеждает себя, что ему и так неплохо; Ситлали, когда приходит, может долго-долго перебирать его волосы, задумчиво уставившись куда-то вдаль, может долго-долго водить пальцами по татуировкам и шептать что-то себе под нос, - и Оророну совершенно точно не хочется знать, о чем она думает в такие моменты. Он наслаждается прохладными прикосновениями и может даже задремать.                Мавуика пробует несколько раз исцелить его; Оророн соглашается только ради того, чтобы от него наконец-то уже отстали, и каждый раз с каким-то мстительным удовольствием радуется очередному провалу. Он объясняет – ему нормально, и он не хочет ничего менять.                Его устраивает, что он никогда не почувствует раздирающего изнутри желания; никогда не будет загибаться от боли, которая скручивает нутро узлом; никогда не будет желать кого-то так сильно, что подкашиваются ноги.                               Когда Оророн впервые чувствует запах Капитана, ему становится дурно: аромат свежей, только пролитой и от того еще горячей крови наполняет рот, а запах пепла жаром жалит кожу – и Оророн не понимает, что именно он хочет сделать – то ли упасть перед ним на колени, то ли оскалиться и попробовать самого Капитана поклониться ему.                Кажется, что Капитан замечает его смятение – он едва поворачивает к нему голову, замирает на мгновение, принюхиваясь, и склоняет заинтересовано голову набок. Оророн прекрасно понимает – он не почувствовал ничего, потому что Оророн бесцветный, и его это даже немного смешит.                Он слышал разговор Ситлали и Ифы – это всего лишь значит, что Оророн будет всегда один, потому что мало кто захочет делить свою жизнь с тем, у кого нет запаха.                Он не омега и не альфа; он нечто среднее, неправильное и ненужное этому миру, поэтому Оророн в принципе согласен быть в одиночестве – оно его все равно не тяготит, да и простого дружеского общения с тем же Ифой или бабушкой ему хватает за глаза.                Поэтому он с самодовольством наблюдает, как отшатывается от него Капитан; видит, как тот ведет плечом, смущенно уводя взгляд – видимо, хочет спросить, но тактично молчит.                Оророн начинает его доводить – Капитан ему нравится не только своим необычным запахом, который спустя какое-то время становится даже привычным, сколько своими едва заметными реакциями.                Он кружит рядом, заглядывает через плечо, соглашается на долгие ночные посиделки у костра, когда по кругу ходит чаша и не смолкают истории; он впитывает в себя чужие сказки и легенды, дышит морозом, который исходит от всех в отряде Капитана, позволяет себе даже класть иногда голову на плечо Нади (ее запах нравится ему больше всех – но чуть меньше, чем запах Ситлали; от Нади пахнет морозом и свежей выпечкой, и Оророн иногда даже придремывает рядом с ней). Спустя какое-то время Оророн сам начинает что-то рассказывать – и его внимательно слушают, вслушиваются в шелестящий голос; и даже Капитан – иногда Оророну кажется, что тот даже на мгновение перестает дышать.                Ему нравится эта странная игра, хотя какой-то частью себя он понимает, что подобного лучше не делать; ему хочется быть к Капитану чуть ближе, чем сейчас, - и он все равно тянется, как будто идет по битому стеклу.                Капитан не отталкивает, но и не привечает; Капитан кутает его в запах крови и внимательно наблюдает за реакцией – но Оророн лишь демонстративно стряхивает его и смотрит с вызовом.                Оророн заигрывается, и впервые в жизни ему интересно, что будет, если он проиграет.                Капитан знает, что все беды от любопытства, но не может не вестись; его забавляет откровенная заинтересованность мальчишки, который даже не скрывает – и не скрывается. Ему нравится наблюдать вспыхивающее ликование в глазах, ему нравится видеть задумчивое выражение лица, ему нравится, как Оророн аккуратно подбирает слова – как будто боится кого-то оскорбить.                Ему нравится наблюдать, как Оророн постепенно раскрывается и расцветает – и в какой-то момент его люди привечают его, как своего.                Только у мальчишки нет запаха, и это Капитана немного напрягает.                Он уже заметил, что натлановцы пахнут как раскаленное на солнце яркое безумие – от обилия сухих, дерущих горло запахов, от которых кружится голова, всегда все как будто в мареве. Его жизнь и жизнь его отряда окружена кислыми до боли цитрусами, острым перцем, удушливо-приторными цветами – но во всем этом буйстве нет Оророна.                Он кажется слепым пятном; Капитан может даже не видеть его, но знать, что он неподалеку – просто потому, что там, где Оророн, образуется пустое пятно в искусном плетении запахов.                Капитан пробует давить на Оророна своим запахом, заставляя того ответить, но ничего не добивается; кроме довольного осознания, что мальчишка запахи ощущает – потому что Оророн вздрагивает, поджимает уши и смотрит диким зверем, которое готовится то ли прыгнуть, то ли пригнуться.                Капитан лелеет надежду, что Оророн просто до сих пор еще не раскрылся; поэтому мальчишку от его запаха шатает в разные стороны – в один момент он хочет подмять Капитана, чтобы доказать свое главенство, в другой – хочет сам лечь под него, признавая чужую силу. Капитану интересно увидеть Оророна и в той, и в другой роли; особенно его привлекает мысль, как будет доказывать свое превосходство Оророн, потому что даже в воображении это кажется смешным – мальчишка еще щенок, несмотря на то что по меркам своего народа уже расцвел в настоящего мужчину.                Тем не менее, Капитан не может не признаться сам себе, что Оророн как альфа привлекает его много больше, чем как омега; ему странно представлять мальчишку, у которого разъезжаются колени от желания, которого бьет крупная дрожь желания, который молит его о большем сухими губами – это совершенно не вяжется с серьезным вдумчивым образом Оророна.                Поэтому Капитану хочется подчинить его себе как альфу; сломить его гордость и силу, заставить прогнуться, оставить на его бледной коже распухшие следы укусов, - но он сам понимает, что дальше мыслей это не пойдет. Вряд ли интерес Оророна включает в себя подобное; что-то внутри грустно соглашается.                - Почему, - мальчишка проскальзывает в его шатер мягкой поступью, и Капитан только хмыкает – если бы у него был запах, он бы вовсе его не заметил еще на подходе, - у вас кровь и пепел?                Капитан всегда оказывается беззащитным перед его прямыми вопросами; казалось – он пережил уже сотню таких храбрых юнцов, а Оророн все равно умудряется выбить почву из-под ног обезоруживающей прямотой, от которой перехватывает дыхание и которое выглядит, как сумасшествие.                Оророн не разменивается на предварительные разговоры; Оророн не заходит издалека – и не любит, когда кто-то сам с ним пробует провернуть подобное. Мальчишка спрашивает в лоб и смотрит также – прямо и упрямо, всем видом показывая, что пока ответа не получит – с места не сдвинется.                - Так получилось, - отвечает Капитан, едва поворачивая голову на звук его голоса. – Тебя что-то не устраивает?                - Нет, - Оророн цокает языком и укоризненно бурчит себе что-то под нос, когда замечает изрядно подпортившиеся фрукты; он выкладывает свежие, а старые сметает к себе в корзину. – Просто интересно.                Сколько бы Капитан ни просил, сколько бы Надя не просила (Капитан замечает, что к ней он прислушивается больше, чем к кому бы то ни было; отчего-то это немного царапает где-то за сердцем) – Оророн все равно с поразительным упорством притаскивает к нему в шатер то фрукты, от одного взгляда на которые у Капитана сводит зубы от сладости, то цветы, которые просто душат Капитана своим терпким ароматом.                Надя смеется и называет это ухаживанием, а Капитан качает головой и про себя называет это ребячеством.                - А у тебя? – Капитан не удерживается и касается алого бока яблока. – Почему нет запаха?                - А, - Оророн тихо смеется – по комнате словно разносится звон серебряных колокольчиков. У Капитана словно оживает сердце – он вздрагивает всем телом и сильнее цепляется за столешницу, грозя оставить на ней длинные полосы. – Я просто неправильный.                Он говорит это с такой щемящей искренностью, что самому Капитану становится больно.                - Из-за души?                - Из-за нее, - Оророн опирается бедром на стол в опасной близости от руки Капитана. – Я привык. От этого одни плюсы.                - Например?                - Я не ведусь на ваш запах, - он остро жалит взглядом и бьет на смерть хитрой торжествующей улыбкой.                Капитану кажется, что он проиграл не просто бой – он позорно проиграл войну, но не чувствует никакой горечи поражения; наоборот, та брешь в плетении запахов, что окружает его, ощущается настоящей наградой.                Оророн пахнет пустотой; Оророн пахнет ничем, и это ничто имеет свой запах.                               Их отношения начинают напоминать какую-то странную игру без правил; Оророн откровенно веселится, потому что на какое-то время рядом с Капитаном он может почувствовать, каково это быть нормальным. Ему доставляет какое-то особенное удовольствие чувствовать изучающий взгляд, скользящий по видимым частям татуировок; ему нравятся их разговоры на грани приличий – и особенное удовольствие ему доставляют тягучее липкое ощущение тяжелого взгляда, когда он разговаривает с кем-то.                Ситлали замечает его хорошее настроение, но ничего не спрашивает; лишь хмурится, вдыхает поглубже – но Оророн знает, что никакого запаха у него нет, поэтому только успокаивает бабушку – в его жизни произошло что-то хорошее и он рад.                Ситлали подсылает к нему даже Ифу, но тот разводит руками; неправильность Оророна все еще на месте, так что он ничего не может поделать. Только просит Оророна быть осторожнее, хлопает по плечу и, пытливо заглянув в глаза, уходит.                Оророн понимает, что играть с Капитаном – опасная затея, но не может отказать ребяческому внутри себя. Ситлали всегда говорила, что Оророна погубит его любопытство, но он все равно настойчиво лезет в самую пасть опасности.                - Не ходи сегодня, - ловит его за руку Надя, когда он по заведенной привычке со всеми поздоровавшись направляется в шатер Капитана. – Не ходи.                - Почему? – Оророн накрывает ее руку своей и тонет в запахе мороза и выпечки. Надя кажется ему домашним очагом; и он очень жалеет, что не может посидеть в тишине и спокойствии с ней и с Ситлали, которая пахнет крепким зеленым чаем.                - Ну… - Надя внезапно краснеет и отводит взгляд. – Он попросил, чтобы его не беспокоили.                Оророн внезапно тепло улыбается ей:                - Со мной все будет нормально, - он отнимает ее руку. – Я неправильный.                Запах крови настолько резкий, что Оророн невольно зажимает нос и рот рукой; в шатре темно и душно, поэтому пепел и кровь оседают на коже, впитываются в одежду, въедаются в волосы, впиваются в язык, пытаются добраться до костей, чтобы оставить свой вечный отпечаток, - и Оророн, пошатнувшись, с трудом доходит до стола, чтобы вцепиться в него.                - И зачем ты пришел? – хрипит Капитан откуда-то из дрожащей тьмы.                - Проведать? – хмыкает Оророн, пытаясь успокоить растревоженное страхом сердце – он старается дышать ртом, не обращая внимания на то, что клыки чешутся от желания укусить источник запаха. – Мне стало интересно. Ты в порядке?                - В порядке, - после недолгой паузы выдыхает Капитан, и Оророн улавливает в его голосе отголосок сдержанного стона. Отчего-то это будоражит – он сжимает пальцы сильнее и чуть припадает, готовый броситься в случае чего. – Теперь иди.                - Я могу помочь? – продолжает испытывать его Оророн; он чувствует поразительное сумасшедшее веселье и азарт хищника на охоте. Конечно, не ему охотиться на Капитана; но почему бы и не попробовать? Оророн не считает себя сильнее его; но как минимум – хитрее.                Все равно их игра должна была привести к какому-то финалу.                - Да, - хмыкает Капитан. – Своим уходом.                - Тебе тяжело?                - Тебя это так волнует?                - Очень.                Оророн тихо ойкает, когда громадная тень притискивает его к столу сильнее; ребра столешницы больно врезаются в бедра, а гора наваливается на грудь, хватает за руки, сводя их за спиной, и дышит тяжело в изгиб плеча, опаляя и раззадоривая.                От запаха крови кружит голову, и Оророн стонет сквозь сжатые зубы, закинув голову.                Когда-то он думал, что испытывать желание – это слишком обременительно; но ощущая крепкую хватку на своих запястьях, слыша хриплое дыхание, разбиваемое рыками, прогибаясь под тяжестью чужого тела он чувствует себя счастливым. Правильным.                - Последний шанс, - выдавливает из себя Капитан, и Оророн всхлипывает от того, как нежно тот касается губами его шеи.                - Я могу помочь? – снова спрашивает он, подаваясь вперед. – Только не уходом. По-другому.                - Ты не знаешь, на что соглашаешься.                - Я неправильный, - смеется Оророн.                Капитану очень хочется сказать, что мальчишка как раз-таки правильный в отличие от него, битого-перебитого, проклятого, растоптанного и растерзанного, но тот так правильно ощущается в его руках, что он может только низко рычать, царапая клыками беззащитную бледную кожу.                Оророн кажется ему спасением в мире, который сейчас стал совсем невыносимым от яркости запахов; Оророн кажется ему спасительным забвением, мигом передышки – от него не пахнет ничем, и от этого Капитана ведет сильнее, чем от тех юношей и девушек, запахи которых шлейфом тянутся к нему из далекого прошлого.                Они пахли яблонями, лавандой, вишней; но в моменты гона их запахи становились агрессивными – от них все сжималось перед глазами в одну точку, нестерпимо кружилась голова, ком подкатывал к горлу.                Оророн дарует, сам того не зная, спасение и покой; Оророн подается на его прикосновения, даже не морщась от смеси крови и пепла.                - Ты пожалеешь.                - Нет, - Оророн сбрасывает хватку с рук и обнимает сам.                Холодные сухие губы больно царапают; Капитан не целует – едва обозначает укусы, прихватывает кожу, лезет большими руками под одежду, по-собственнически оглаживая крылья лопаток.                Ему до безумия нравится, что Оророн – не ладный тонкокостный мальчик, о котором хочется заботиться и слез которого боишься больше всего на свете; Оророн отвечает ему тем же – напором на напор, полу-укусом на укус.                Оророн путает пальцы в его волосах и жалеет, что недостаточно света; он тянет руки к его лицу – и Капитан глухо стонет, снова ему сдаваясь.                - Последний шанс, - снова бормочет Капитан, прекрасно понимая, что Оророн никуда не уйдет. Но ему хочется перед собой обелиться – ему хочется успокоить взыгравшую совесть, что он сделал все возможное, чтобы отказать, все возможное, чтобы Оророн не совершил ошибку.                Мальчишка находит его губы и неумело целует.                Капитану до кровавых мошек перед глазами не нравится называть то, что сейчас происходит, вязкой или цепкой, но в нем пробуждается то животное, из-за чего раньше рушились города и в огне сгорали целые царства; он рвет и кусает нежную бледную кожу, слизывая живую кровь, словно та – единственное ценное, что осталось у него в этом мире.                Оророн поддается, подстраивается, сам внимательно изучает его шрамы и раны руками; скользит по плечам, по спине – прикладывает на мгновение руку к сердцу, и его глаза вспыхивают торжествующе, когда он ощущает тяжелые удары.                Оророн настолько бесстыж в своей невинности, что Капитан начинает неосознанно скулить в изгиб его шеи, когда мальчишка храбро касается вначале выпирающих подвздошных косточек (Капитан неловко дергает бедрами, удивляясь самому себе, насколько, оказывается, подобное прикосновение может возбуждать – хотя, казалось бы, куда больше), а потом обхватывая горячей сухой ладонью его член.                Капитан морщится от слишком жесткого трения, и Оророн, хмыкнув, демонстративно плюет себе на ладонь – Капитан только может тихо скулить и собирать поцелуями свои же укусы с шеи мальчишки, но когда тот начинает ласкать его так, что перед глазами все плывет, Капитан взрыкивает и вновь вгрызается в него.                Он молит сам себя быть чуть нежнее, чуть терпеливее, чуть сдержаннее – но Оророн то дергает его требовательно за волосы на затылке, заставляя целовать себя, то соединяет их члены, начиная двигаться медленно, тягуче и плавно, что Капитану кажется, что он сходит с ума.                На мгновение Капитану кажется, что это не он искуситель, который не нашел в себе должной силы выставить невинного мальчишку прочь, - а Оророн тот самый, кто мягко проник в само его естество, наружу вытащил всех самых порочных демонов, и теперь наслаждается тем, что видит; Оророн стонет глухо, кусает Капитана за мочки ушей – в его движениях нет ни ласки, ни нежности, ни зажатости, - и это сводит с ума.                Такая порочная непорочность заставляет хотеть его только больше; Капитан буквально вжимает в себя мальчишку, чтобы на нем тоже осталось его ничто, Капитан надеется, что кровь и пепел навеки впечатаются в мальчишку, Капитан эгоистично надеется, что лучшего больше Оророн не найдет – и что-то внутри самодовольно урчит, когда Оророн вскрикивает особенно надломлено, выгибаясь в пояснице и прикусывая ребро ладони.                - Ты большой, - бормочет Оророн, пачкая член Капитана в собственном семени. – Он не… В другой раз…                - В другой раз? – на мгновение выныривает из себя Капитан, непонимающе глядя на мальчишку.                - Да, - Оророн кусает раскрасневшиеся и потерявшие контур губы. – В другой раз мы… До конца, да?                Капитан кивает, не вполне осознавая, что на самом деле имеет в виду мальчишка, а потом забывает дышать, потому что Оророн подозрительно естественно становится перед ним на колени, покорно открывая рот.                Он смотрит умоляюще, и Капитан не может ему не дать.                Жар языка сводит его с ума; он крепко держит Оророна за затылок – тот давится, жмурится, совершенно пошло пускает слюни вокруг его члена, помогает себе руками – и смотрит требовательно, умоляющее – жаждуще.                - Это было ошибкой, - уходит в глухую оборону Капитан, когда находит в себе силы взглянуть на раскрасневшееся лицо Оророна, залитое его же семенем.                - Разве? – мальчишка бросает на него внимательный взгляд и облизывает губы. Притупленное было возбуждение снова начинает подниматься лавой, и Капитану стоит больших усилий заставить себя держать руки при себе.                - Это было ошибкой, - повторяет Капитан, сомневаясь в своих словах.                - Я неправильный, - хмыкает Оророн, вновь оказываясь перед ним на коленях. Он чинно складывает руки перед собой и опускает виновато голову. – Или… Я был плох?                - Нет, - Капитан сжимает двумя пальцами переносицу, пытаясь сообразить, как теперь… Что дальше?                - Я рад, - мальчишка льнет к нему, прикрывая глаза. – Я рад.                К его удивлению, Ситлали ничего не спрашивает на следующий день – смотрит внимательно на метки, рассыпанные созвездиями по всей шее Оророна, качает удрученно головой, - и лишь замирает удивленно на пороге его дома.                Оророн понимает – она учуяла запах крови и пепла, - но его это только веселит.                Теперь, когда на нем есть запах, он чувствует себя правильным.