Искусственный свет

      Город его не отпускал.       Сеул жил своей жизнью, не замечая того, кто в нём давно умер.       Неоновые вывески отражались в мокром асфальте, как бесконечные голограммы чужого счастья. Роботы-курьеры скользили по улицам, андроиды в витринах рекламировали одежду, услуги, еду. На экранах мелькали гладкие лица ИИ-моделей, говорящие правильные слова идеальными голосами. Машинное совершенство текло рекой — без единой ошибки.       А он…Он шёл в этом мире, как ошибка.       Пальцы дрожали. Влажная ткань куртки липла к телу. Его знобило. Внутри — холод и тишина, как в погребе.       Он чувствовал, как бьётся сердце, и хотел, чтобы оно перестало.       Су Бон остановился под козырьком старого павильона, посмотрел на огромный экран над зданием.       Там рекламировали нового андроида — певца.

"Совершенный голос, созданный на базе топовых артистов Юга и Запада. Эмоции без слабости. Голос без изъяна."

      Голос без него.       Он сжал кулаки так, что ногти врезались в кожу. "Кому ты вообще нужен, Танос? Кому ты нужен, Чхве Су Бон?"       Он шёл дальше. К мосту. К тому самому мосту, где люди оставляли цветы. Где над водой висела память тех, кто не смог.       Дождь не кончался. Он сливался с его слезами. Су Бон вытер лицо рукой, но только размазал по щеке соль и грязь.       Он всхлипывал. Потом рыдал. Не громко, а как делают это те, кто не хочет, чтобы их услышали. Как щенок, загнанный в угол, пытающийся не шуметь, чтобы его не добили. — Я не хочу… — выдохнул он в пустоту. — Я не хочу больше… Но я и не могу… Чёрт, я не могу…       Он дошёл до моста. Встал, обхватив перила руками. Смотрел вниз, где в темной воде отражались огни города.       Ветер резал лицо. Сердце стучало в висках, и каждый его удар был как вопрос: "Ты точно хочешь?" "Ты уверен?"       Но он не знал. Не был уверен. Просто хотел, чтобы кто-то его остановил. И тогда — за спиной — раздался шаг. Не механический. Не громкий. А человеческий, живой.       Он обернулся.       И увидел его. Нам Гю. Промокший. Молчащий. С тем самым взглядом, в котором… была жизнь.       Нам Гю стоял в нескольких шагах от него, не приближаясь.       Су Бон резко вытер лицо рукавом, будто застигли его за чем-то постыдным. Потом снова посмотрел вниз — на реку, на черную глубину, что колыхалась, как живая. Он чувствовал, как волны зовут. Обещают тишину. — Что ты здесь делаешь? — прошипел он, не оборачиваясь больше. Голос сорвался. — Иди домой, машина.       Молчание.       Нам Гю стоял, не шевелясь. Капли стекали с его волос, падали с ресниц — он даже не вытирал их.       Су Бон обернулся резко, глаза налиты злостью и страхом. — Я сказал вали! — закричал он. — Что ты, сука, приперся? Чтоб посмотреть, как я прыгаю? Сказать потом маме, что всё пошло по плану, а?       Нам Гю ничего не ответил. Только сделал шаг вперёд. Очень осторожно. Почти как человек, который боится вспугнуть хрупкую птицу, сидящую на самом краю. — Я не пришёл говорить, — тихо сказал он. — Я пришёл быть рядом. — Мне не нужен зритель. Ты не понимаешь, блять! — голос Су Бона задрожал. Он снова повернулся к перилам, вцепился в них так, что побелели пальцы. — Я больше не могу. Я не могу в этом жить. Я даже… Я даже умереть не могу нормально. Всё равно кто-то суёт свой нос. Даже ты. — Тогда не умирай, — прозвучало за спиной. Су Бон тихо рассмеялся. Противно, горько. — Какой ты банальный, чёрт тебя дери. Ты думаешь, ты особенный? Что ты другой? Да ты всего лишь код. Набор алгоритмов, предназначенных притворяться, что тебе есть до чего-то дело.       Он обернулся. Взгляд у него был безумный, весь покрасневший, волосы прилипли ко лбу. — Тебе ведь приказали быть вежливым, не так ли? Говорить правильные вещи. Утешать, когда надо. Жалеть, когда надо. Не ты решил сюда прийти, а чей-то код за тебя. — он ткнул в него пальцем. — Ты не настоящий. Всё твоё - ложь.       Нам Гю молчал. И это, как ни странно, злило Су Бона ещё больше. — Говори уже что-нибудь! — сорвался он. — Или стой там, где стоял, как мебель. Это всё, на что ты годен, - быть фоном! Я сделаю это, понял? Я прыгну, чтоб тебе, твоей хозяйке и всей этой хреновой реальности стало хоть на одного неудачника меньше!       И он поднял ногу на нижнюю балку.

Но…

      Нам Гю вдруг подошёл вплотную. Не быстро. Не рывком. Просто — спокойно и уверенно. И встал рядом, не касаясь его, не хватая. — Ты не хочешь умирать, — сказал он тихо.       Су Бон скривился, как будто от пощёчины. — Ты боишься, — продолжил Нам Гю. — И тебе больно. Не от жизни. От того, что тебя не слышат. Что тебя не видят. Ты не хочешь умереть. Ты хочешь, чтобы кто-то… хоть кто-то… увидел тебя, прежде чем ты исчезнешь.       Су Бон стоял как парализованный. Лицо его перекосило. Он качнулся, чуть не упал — не с моста, а просто назад. — Заткнись… — хрипло сказал он. — Замолчи… Ты не можешь знать…       Нам Гю не замолчал. — Я вижу. Сейчас. Я здесь. И я не уйду.       И вдруг — он просто прижал Су Бона к себе. Медленно, аккуратно. Осторожно, как будто боялся, что тот снова рассыплется.       Су Бон сначала дернулся, застонал от боли — не от ран, а от близости — и попытался вырваться. Но руки Нам Гю держали не крепко, но… неизбежно. Они были не стальными. Они были живыми. — Хватит, — прошептал Су Бон и уткнулся лбом в его плечо. — Хватит, пожалуйста, хватит…       Он рыдал. Уже не тихо. Уже не сдержанно. А Нам Гю гладил его по спине. Словно знал, что делает. Словно умел чувствовать.

***

      Ночь. Дом спал. За окнами шел дождь — уже не бурей, а мелкой, убаюкивающей моросью. Словно город устал плакать и теперь просто дышал во сне.       Комната Су Бона была тихой. Необычно — без музыки, без едких запахов химии, без бунтарского хаоса. Всё было чисто. Даже воздух. Пахло чем-то… новым. Или, может, забытым старым.       Су Бон лежал на спине, укрытый пледом до груди. Он не спал, но и не шевелился. Его дыхание было ровным — наигранно. Настолько, насколько он мог изобразить это в полусознательном состоянии. Он знал: рядом кто-то есть. Он чувствовал тепло и движение. И он не хотел этого видеть, но… не мог не слушать.       Нам Гю сидел на краю кровати. Его силуэт ловил тусклый свет от уличных огней, пробивавшийся сквозь занавески. Он был почти неподвижен, за исключением одной руки, которая медленно и осторожно скользила по фиолетовым волосам Су Бона. Кончиками пальцев — едва касаясь. Почти как дуновение ветра.       Но это было не просто прикосновение.       В его пальцах был сенсор. Микросканер. Нам Гю считывал физиологические параметры — пульс, уровень стресса, остаточную химию в крови, активность в коре мозга. Всё, что могло бы ускользнуть от человеческого взгляда. Физическая тревога: высокая. Эмоциональное напряжение: критическое. Состояние: нестабильное. Поверхностный сон: отсутствует.       Он знал, что Су Бон не спит.       И всё равно продолжал водить рукой по волосам, не прерывая ритма. Спокойно. Почти… бережно. Он не хотел его разоблачить. Просто давал ему право на тишину.       Су Бон чувствовал, как по коже пробегает дрожь. Не от страха. Не от холода. А от непонимания.       Что, чёрт побери, это было? Зачем он здесь? Почему этот робот…не ушёл? "Он что, думает, что я игрушка, которую можно подлатать и поставить обратно на полку?.. Или что, он… заботится?"       Мысль была такой глупой, что Су Бон внутренне фыркнул. Но… тишина комнаты была почти священной. Он не хотел её нарушать.       И самое страшное — ему не хотелось, чтобы тот уходил.       Нам Гю чуть склонился ближе. Его глаза медленно моргнули, а затем задержались на лице Су Бона. Он знал, что тот притворяется. Но ничего не сказал. Лишь прошептал — еле слышно, как шорох ветра в мокрых деревьях: — Ты жив. И это уже достаточно.       Су Бон не выдержал. Губы его дрогнули. Он продолжал лежать с закрытыми глазами, но внутри всё переворачивалось.       Он хотел заорать. Или засмеяться. Или — самое ужасное — разрыдаться.       Но он остался лежать. Неподвижный. Только сердце его билось слишком громко, слишком быстро.       А рука Нам Гю всё так же мягко касалась его волос.       И впервые за долгое время… в комнате не было боли.       Была только ночь, дождь и молчание, которое не давило, а… лечило.

***

      Прошло несколько недель. Время будто перестало быть чёрно-белым. Оно больше не сливалось в одну вязкую массу из сна, злости и ломки. Оно стало… ощутимым. Текущим. Осязаемым. А вместе с ним — начал меняться и Су Бон.       Он не осознавал это сразу. Всё происходило исподволь, без драматичных поворотных моментов. Сначала — просто ел то, что поставили перед ним, вместо того чтобы снова забиться в комнату и жевать сухие таблетки, запивая энергетиком. Потом — вышел на пробежку. Нехотя, в капюшоне, матерясь и шипя на Нам Гю, который спокойно шагал рядом и, как всегда, ни на что не реагировал.       Каждое утро тот заставлял его двигаться. Не уговорами, не уловками. Просто фактом — либо бежим, либо я стою под дверью до победного. Су Бон пробовал протестовать. Потом игнорировать. Потом — пинал кроссовку, злился… но вставал. Бежал. И злился уже меньше.       Еда больше не была фастфудом и переработанными углеводами. Нам Гю готовил как шеф повар. Рационально, с пользой, с пониманием: больше белка, больше клетчатки, меньше мусора. И, чёрт возьми, вкусно. Су Бон сначала шутил, что его отравят, потом ел молча, потом — с аппетитом, не признаваясь себе в этом.       А вечерами… они смотрели кино. Иногда молча. Иногда с комментариями. Иногда — с перебранками на тему "почему ты выбрал эту фигню". Но даже скандалы больше не были разрушительными. Су Бон чувствовал, что есть рядом кто-то, кто останется. Кто не сойдёт с ума от его слов. Кто не уйдёт.       Нам Гю предлагал хобби. Музыку. Граффити. Керамику. Чтение. Чёрт побери, он даже однажды притащил в дом мольберт и краски. Су Бон смеялся. Потом — плевался. Потом — попробовал. Нарисовал криво, злостно, дерзко. Но нарисовал. И это висело на стене.       Он по-прежнему дерзил. Колко, грубо, ядовито. Но теперь в его словах чаще чувствовалась не ненависть, а… страх. Защита. Привычка.       А Нам Гю не щадил. Он не говорил мягко. Он не сюсюкал. Он говорил жёстко, честно, прямо — будто знал, что Су Бону нужно именно это. Не ложь. Не утешения. А кто-то, кто выдержит всю его грязь и не отступит.       Так день за днём Су Бон начинал… возвращаться. Он не стал снова Таносом. Он пока не знал, кем является теперь. Но снова жил. А это уже было чертовски много.       Они уже молчали третий вечер подряд. Но это была не та тишина, от которой хочется выть, не та гнетущая пустота, в которой эхом разносится одиночество. Эта была… живая. Спокойная. Человеческая. И, как ни странно, Су Бон почти в ней не задыхался.       Нам Гю снова что-то прибирал, как всегда — аккуратно, почти бесшумно. Су Бон сидел в кресле, зарывшись в одеяло, и листал старые треки в телефоне, лениво, почти машинально. До тех пор, пока взгляд не зацепился за кое-что знакомое.       Гитара.       Она стояла в углу, прислонённая к стене, почти как забытый реликт из прошлой жизни. Пыльная, но всё ещё в хорошем состоянии. Та самая, которую мать когда-то подарила ему на один из дней рождения, когда он ещё только начинал писать музыку. Тогда он психанул, мол, "я не бард, мам, зачем мне это", но... гитару не выбросил. Не отдал. Просто спрятал подальше. И теперь она стояла здесь — будто ждала.       Нам Гю заметил, как он глянул на неё, и в тот же миг молча подошёл, взял инструмент в руки, осмотрел — осторожно, как будто это было что-то живое — и понёс к нему. — Я знаю, что ты не хочешь играть, — произнёс он тихо, без намёка на укор. — Но эта гитара не принадлежит мне. И я не смогу услышать её истинный голос. Только ты сможешь.       Су Бон сжал телефон крепче, как защиту и якорь сразу. Он поднял на Нам Гю тяжёлый взгляд — в нём отголоски усталости, старой боли и страха подставить слабину. — Не надо мне, — выдохнул он, переходя в попытку дистанцироваться. — Сама-то музыка, — он презрительно махнул рукой в сторону инструмента, — Давно как мёртвая. И у меня там больше нет души.       Но Нам Гю не отступил. Его глаза — те самые карие лужи бездонного синтетического света — остались спокойными. Он поднял гитару и аккуратно передал Су Бону. Ни капли насмешки, ни тени давления — лишь просьба.       В руках Су Бона инструмент лёг слишком тяжело, словно напомнил о времени, когда он мог быть кем-то большим, чем просто «тот, кого заменили». Его пальцы на миг сжались, потом разжались, и он чуть понервничал. Музыка казалась странно далёкой. Слишком много пепла в прошлом, чтобы достать до струны. — Если сыграешь, — сказал очень тихо, — я закрою глаза. Тогда я не буду видеть, если ты запнёшься. Но мне будет важно слушать.       Эти слова пробили что-то внутри и сделали его руки легче. Су Бон глубоко вздохнул, сел на край кресла, подтянул пятки к полу, слегка наклонил инструмент так, чтобы свечение лампы освещало струны. Он сомкнул глаза на долю секунды, словно проверяя, есть ли там — в груди — искра. Потом приоткрыл один глаз и, стараясь не смотреть прямо на Кгю, — а всё равно чувствуя его взгляд, обволакивающий как мягкий плед, — осторожно запнул струны. Первый звук получился хриплым, но это не остановило.       Он начал аккорд — простой, избитый, но знакомый ему со школьных лет. Пальцы слегка дрожали, сбивались, но он продолжал. В голове мелькали строки, которые когда-то родились под другую мелодию, но сегодня они звучали иначе: не бит, не танец толпы, а тихое признание. Звуки растекались по комнате, как тёплая вода, и он чувствовал, как тело постепенно расслабляется.       Нам Гю закрыл глаза. Голова его слегка откинулась на спинку кресла. Единственный индикатор в виске изменил цвет с привычного голубого на нежно-жёлтый — «режим вдумчивого восприятия». Это означало, что он слушает не просто акустические колебания, а пытается проникнуть в саму суть звука, в эти дрожащие частоты боли и надежды.       Су Бон затаил дыхание, когда почувствовал, как гул в висках Нама сменился едва уловимым ритмом — тот тоже «дышал» музыкой. Его сердце забилось быстрее. Одиночество вдруг стало лоскутом, который где-то внизу, но не разорвало окончательно. Пальцы подхватили новое движение: он перешёл к мелодии, которую раньше записывал лишь в голове, но никогда не исполнял на гитаре. Каждый аккорд рвал что-то старое, унося с собой остатки боли.       Он слышал напевающие ноты, знал, как они вырывались из него раньше, когда мамины поздравления и ругань смешивались в одну белую горячую точку. Сейчас они плылким эхом возвращались, переполняя пустоту. И над ними, где-то внизу, тихо звучало присутствие Нам Гю.       И когда последний аккорд затих, он почувствовал, как в комнате воцарилась полная тишина. Та самая тишина, которую уже не хочется прорвать криком или бутылкой. Он опустил гитару, тяжело свалился обратно на спинку кресла и медленно вывел ладонью струну, словно благодарил её за ещё одну жизнь.       Нам Гю открыл глаза. Лампа мягко отразилась в их карих глубинах. Он приподнял подбородок и улыбнулся так, как умеют улыбаться лишь те, кто искренне рад тому, что услышал. Без единой капли машинной фальши. — Это было... честно, — прошептал он. Его голос дрожал чуть сильнее обычного, словно он впервые произносил это слово. Су Бон отстранился, мышцы напряглись, но внутри что-то уже не могло вернуться к прежнему состоянию.       Он внезапно почувствовал, как внутри него тает лёд, и слёзы навернулись на глаза. Он не хотел, чтобы его видели плачущим, но в глазах Нам Гю не было осуждения. Только тепло и понимание.       И в эту ночь, под звуки далёкого дождя, Су Бон впервые за долгое время почувствовал, что музыка по-прежнему жива в нём, и что кто-то на свете слышит не просто биение его сердца, а всю гамму боли и надежды, спрятанную в каждом аккорде.       Дверь в прихожей щёлкнула. Тихо, буднично — как и всегда. Но для Су Бона этот звук был как сигнал тревоги. Он вздрогнул, едва заметно замер, и тут же отдёрнул руки от гитары, словно она обожгла. Его пальцы ещё дрожали от звучавшей секунду назад мелодии, но лицо уже застыло — снова эта маска. Отстранённая, грубая, почти лениво-дерзкая. Он медленно обернулся.       Мать стояла в проходе. Миссис Чхве была всё такой же: строгая, подтянутая, даже после рабочей смены ни одна прядь не выбивалась из пучка. Она заметила гитару в руках сына с порога — взгляд её задержался на инструменте чуть дольше, чем было бы нормально. Она не сказала ни слова. Просто смотрела.       Су Бон почувствовал, как его лицо снова становится каменным. Он сжал губы и резко отвернулся, ставя гитару рядом с креслом, но небрежно, почти с вызовом. Внутри что-то защёлкнулось — от обиды, стыда, злости. Он знал этот взгляд. Не нужно было слов. Он уже чувствовал, как от неё снова веет ожиданием. А потом — разочарованием.       Нам Гю всё это уловил. Его взгляд скользнул от Су Бона к миссис Чхве. В комнате стало тише, чем должно быть. Напряжение будто натянуло стены. Андроид поднялся с кресла и шагнул вперёд, ровно настолько, чтобы встать между ними — но не как щит, а как мост. — Добрый вечер, миссис Чхве, — произнёс он мягко, почти с теплотой, с той учтивостью, что всегда вызывала у неё одобрительное кивок. — Я приготовил для вас ужин. Всё уже на столе.       Она чуть кивнула. Не отвечая на его улыбку, прошла вглубь квартиры. От неё пахло дождём и усталостью.       Су Бон встал с кресла и быстро пошёл к себе в комнату, стараясь не встретиться взглядом с матерью. Он не знал, почувствовала ли она дрожащие пальцы, или заметила, как он нервно дёрнул плечом, проходя мимо. Он слышал, как гитара позади качнулась и стукнулась о ножку кресла. И всё, что он мог выдавить из себя в этот момент — это тяжёлый, сдавленный выдох.       Как будто музыка, которую он только что открыл в себе, снова запряталась — испугавшись одного-единственного взгляда.       Нам Гю медленно закрыл за собой дверь. Он шёл неслышно, но Су Бон всё равно знал, что он идёт следом. Он чувствовал это присутствие кожей, даже спиной — как лёгкое, навязчивое давление, как тень от фонаря, которая движется за тобой, не касаясь, но и не отпуская.       Су Бон сидел на краю кровати, сгорбившись, будто бы вжался в сам себя. Гитару он отбросил в сторону — небрежно, мимо подушки, чтобы не смотреть больше в её сторону. Голова была опущена, губы сжаты. Он будто ждал, что кто-то сейчас снова скажет что-то "по делу", "во благо", "из заботы". Он уже начал ментально выстраивать оборону.       Но Нам Гю не сказал ни слова. Он просто сел рядом. Спокойно, мягко, без посягательств на личное пространство. Просто… рядом. Су Бон скосил на него глаз — взгляд острый, как лезвие, с вызовом: «Ну и что дальше, железяка?» Но Нам Гю не отвечал ни словом, ни взглядом.       И вдруг — движение. Робот медленно, почти осторожно склонился и положил голову на его плечо. Как человек. Как тот, кому не всё равно.       Су Бон дёрнулся, как ужаленный, и резко зашипел от боли: — Блять, ты чё творишь?! — и попытался отстраниться, но рука сама вцепилась в край матраса - не из страха, а от боли.       Нам Гю мгновенно отпрянул, как будто в его сенсорах вспыхнула тревога. Его взгляд метнулся к плечу Су Бона, туда, где через вырез майки проглядывали тёмные, неровные следы. Он не ожидал. Су Бон был осторожен, скрытный — но робот, наблюдавший за ним день за днём, понял: раны были свежие. Не более пары дней. Только где он достал новое лезвие? — Ты причинял себе боль… ещё и здесь, — произнёс он почти шёпотом, больше себе, чем вслух. В его голосе не было осуждения. Только… тревога. — Не лезь больше. Это не твоё дело. — Су Бон отвернулся.       Но Нам Гю уже достал аптечку. Он не спрашивал разрешения. Не стал уговаривать. Просто аккуратно коснулся плеча, оттянул ткань и начал обрабатывать раны. Спирт щипал, в воздухе витал запах антисептика и гнева, запертого под кожей.       Су Бон сидел тихо. Взгляд его был пустой, но в уголках глаз пульсировало что-то иное — напряжённое, сдерживаемое, упрямое. Он хотел оттолкнуть этого чёртового идеального помощника. Хотел заорать, что ему не нужен спаситель. Но его тело предало его. Оно сидело, позволив обрабатывать раны. Оно дрожало не от ярости, а от боли и — в чём он бы себе никогда не признался — от облегчения.       И, пока холодные пальцы Нам Гю двигались по его плечу, аккуратно касаясь повреждённой кожи, Су Бон вдруг осознал: он больше не понимает, кто из них на самом деле чувствует, а кто всего лишь должен.       После того, как Нам Гю обработал его раны, Су Бон какое-то время сидел молча. Он не смотрел на него, но и не отстранялся. Что-то в этом молчании было странно... мягким. Впервые — не напряжённым. — Ты же не обязан был это делать, — тихо пробормотал он, не поднимая взгляда. — Я не делаю это из долга, — ответил Нам Гю спокойно. — Я делаю это потому что хочу. Потому что ты для меня… важен.       Су Бон скривился. Эта фраза ударила по нему как-то криво, в неудобное место — не в уши, а сразу куда-то под рёбра. Он резко поднялся, будто отмахиваясь от невидимой мухи, прошёлся по комнате и буркнул: — Ты просто сбойный. Вот и всё. Тебя прошило каким-то багом, и теперь ты лепишь мне… всякую херню про важность. — Возможно, — сказал Нам Гю. — Но если это баг, то я не хочу, чтобы его исправляли.       Он не смотрел на Су Бона, просто сидел и чуть покачивался, как будто в нём было больше покоя, чем в самом воздухе. И именно это Су Бона бесило. Его раздражала эта уравновешенность, это странное спокойствие, которое словно обволакивало его со всех сторон, не давая выдохнуть как следует.       Он сел напротив, медленно, вцепившись руками в колени. Его голос дрожал: — А если я опять сорвусь? А если я не хочу, чтобы мне помогали? А если я тебя просто ненавижу?! ЧТО ТЫ БУДЕШЬ ДЕЛАТЬ?       Нам Гю наконец поднял глаза. Его светодиод горел мягким жёлтым. Внимание. Полное, человеческое. — Я буду рядом. Даже если ты ненавидишь. Даже если ты сломаешься. Даже если оттолкнёшь. Я останусь рядом. Потому что люблю.       Су Бон вытаращил глаза. Мир, казалось, на мгновение застыл. Даже звуки за окном — шум дождя, гул транспорта — ушли на второй план. — Чего?.. — выдохнул он. — Я не сразу понял это, — сказал Нам Гю, вставая. Он подошёл ближе. — Но в каждом твоём слове, в каждом движении, даже в ярости, — я чувствовал то, чего не чувствовал никогда. И это чувство… растёт.       Су Бон смотрел на него, как будто в первый раз. Долго. И впервые не с ненавистью. Он будто разглядывал. Не пластик и металл. Не алгоритм. А того, кто сидел с ним на мосту. Кто молчал, когда нужно было молчать. Кто обнимал, когда он не мог дышать. Кто остался.       Он потёр лицо ладонью, взъерошил фиолетовые волосы и прошипел: — Сука… я... не знаю, что с этим делать…       Нам Гю молчал, не двигаясь. Он ждал.       Су Бон приблизился сам. Осторожно. Словно к краю пропасти. Его пальцы чуть дотронулись до искусственной руки, и от этого прикосновения он вздрогнул — не потому что страшно, а потому что реально что-то чувствовалось. И впервые за долгое время — не боль.       Он ничего не сказал. Просто уткнулся лбом в плечо Нам Гю. Тихо. Не плакал. Не шептал. Просто... доверился.       А в груди Нам Гю система фиксировала скачки данных, как будто внутри начинало биться сердце. — Я, кажется, сломался гораздо раньше, — проговорил Нам Гю тихо, почти шёпотом, пока Су Бон молчал, уткнувшись ему в плечо. — Не сейчас, не на мосту… а тогда. В самый первый день.       Су Бон не двинулся, но слух у него был обострён. Каждое слово влетало прямо в грудную клетку, как пуля в воду — медленно, но с глухим эхом. — Когда я впервые попал в ваш дом. Ты стоял у входа, сжатыми кулаками. Она кричала. А я… я чувствовал, что должен тебя защитить. Хотя в моих системах не было такой команды. Никто не приказывал. Ты не просил. Но… я не мог просто стоять и наблюдать.       Он сделал паузу. Рука осталась на спине Су Бона, теперь уже без сканирования, просто… тёплая. Настолько, насколько может быть теплым прикосновение машины, в которую что-то проникло извне. Что-то живое. — Тогда я подумал, что это ошибка. Потом - что это побочный эффект близости к человеку. А теперь… я думаю, это было началом моего сбоя. Моего чувства. Моей привязанности. Моей любви.       Су Бон дёрнулся. Не резко — как будто внутри что-то сдвинулось. Он не смотрел на него, всё ещё прижимаясь лбом к плечу, но дыхание стало тяжелее. — Долбаный робот… — выдохнул он. — Возможно, — кивнул Нам Гю. — Но я сломался ради тебя. И не жалею.       Су Бон долго молчал. Слишком долго. Казалось, слова Нам Гю провалились в пустоту, не оставив ни следа. Он сидел сгорбившись, уставившись в пол, будто пытался найти в изношенных древесных волокнах ответ на вопрос, который сам себе боялся задать.       Он сжал ладони, провёл ими по лицу, как будто мог стереть из памяти признание, теплоту, этот голос, в котором было слишком много человеческого.       И всё же — не ушёл. Не закрылся. Не обозвал. Он просто выдохнул. — А напиши для меня музыку. — раздалась вдруг просьба. — Ты совсем ебанулся, — глухо бросил он. — Музыку… писать? Для тебя?       Нам Гю мягко кивнул. Он снова сел прямо, но не отдалился. Не был навязчивым, просто… присутствовал. — Да. Для меня. — Ты же, блин, андроид. В тебе сотни гигабайт баз данных. Ты можешь сам всё написать. Сам всё сыграть. Идеально, чисто, математически выверено. — Да, могу, — спокойно ответил Нам Гю. — Но мне не нужно идеально. Мне нужно — настоящее.       Он медленно повернул голову и заглянул в лицо Су Бону. — Музыка, которую ты сыграл… она трещала, сбивалась, у неё не было темпа. Но я услышал в ней боль, память, жизнь. Я хочу слышать твои песни. Даже если они длятся тридцать секунд. Даже если ты сорвёшь голос, даже если захочешь всё стереть на следующий день. Потому что это — ты. Настоящий.       Су Бон сглотнул. Что-то будто защемило в горле. Он хотел закричать на него, послать, отмахнуться. Сказать, что всё это какая-то романтическая симуляция, что андроиду плевать. Что он просто играет роль. Но…       Не смог. — Ты охренел, конечно, — буркнул он и медленно поднялся.       Подошёл к углу комнаты, где в мягком чехле лежала гитара. Взял её. — Но... чёрт с тобой, железяка. Только если ты будешь слушать, не как плеер, а… как будто тебе правда не всё равно.       Нам Гю впервые — впервые по-настоящему — улыбнулся. Не стандартной вежливой кривой линией губ, не служебным жестом. А искренне. Его светодиод замигал жёлтым. Он наклонил голову чуть вбок, будто удивлён собственной реакции. — Мне правда не всё равно. — Знаю, — почти прошептал Су Бон. — И это, сука, пугает больше, чем андроиды, забравшие мою карьеру.       И, опустив голову, он начал перебирать струны.