Тот, кто идет в серебре.

Некоторые желания не принадлежат нам. Они выбирают нас сами. Как тени — свет. Как магия — сосуд. Как он — тебя. Из записей наблюдений Совета Уз Согён. Особняк Чонгука. Дом был неподвижен как хищник, что замер перед нападением. Ночь в особняке Чхэонган стояла тишиной, которая не принадлежала миру. Она была слишком ровной. Слишком напряжённой. Как перед землетрясением. Порог между реальностью и тем, что пробудилось. Он не спал. Он давно не спал по-настоящему. Он просто не мог. Сны больше не начинались. Они продолжались. Каждая ночь — как провал, как пустота, как возвращение. К тем глазам. К тому голосу. Ты выберешь — сжечь мир или лечь к его ногам. Он не знал, откуда пришло это воспоминание. Но знал — что оно жило в нем как будто всегда. Его пальцы... касались его во сне. Не тела. Не кожи — сущности. Той части, которую нельзя спрятать за рангом, кланом или титулом. Сны пахли им. Запах невозможно было описать — это был всплеск. Как белая магия, влитая в кровь. Как лёд, под которым бушует пламя. Как ритуал, от которого нельзя отказаться. Чонгук сидел в полутени зала на полу, где даже камень казался больным. Он не помнил, когда встал с кровати и как оказался там. Не помнил, когда последний раз нормально дышал. Магические лампы мигали — не от сбоя, а от того, что воздух в комнате больше не подчинялся привычным законам. Даже магический контур на полу — дрожащий, как рваная линия пульса, не гас, но и не светился: мерцал. Как и он сам. Казалось, будто чьё-то присутствие уже было здесь — до него. А может, в нём самом. Когда магия начинает говорить с телом, разум отступает. А если магия — не твоя? Он давно не различал, что снаружи, а что — под кожей. Он больше не знал, где заканчивается он, и начинается это. Где-то на грани сна — или безумия. Голос, что шепчет пророчества не в ухо, а в кровь. Он больше не мог быть один в комнате — и не ощущать присутствие. Он больше не мог прикасаться к себе — и не чувствовать его рук на себе. Голые мысли. Голодные желания. Он не был подростком. Он был альфой. Хищником. Но даже он понимал: это не возбуждение. Это — узел. В нём что-то завязывалось. На уровне судьбы. На уровне лжи, которая теперь стала правдой. Его тело дрожало. Не от страха. От… потребности. Он хотел почувствовать этот голос на своей коже. Он хотел услышать, как тот произносит его имя — в шёпоте, на изломе. И это было проклятье. Потому что, если тот действительно придёт — если появится на пороге — Чонгук не знал, сможет ли не коснуться его. Пальцы сжались. Челюсть заскрипела. Ты — меч. Он — кровь. Голос продолжал нашептывать, он не уходил. Он оставался в теле, в мыслях, в венах. Зов. Он не называл это так. Не позволял. Не признавал. Но оно было. Живое. Гибкое. Привязчивое. Будто кто-то водил пальцами по его внутренностям. Не насильно — с лаской. Каждая капля пота, что медленно стекала по спине, была не его. Каждое учащённое биение сердца — не под контролем. Как будто внутри поселилось чужое движение. Как будто его тело уже решило — до того, как разум успел запретить. Он поднял руку. Пальцы дрожали. Чонгук сжал руку в кулак. Оставляя под ногтями следы на коже. Он перестал чувствовать боль. Сны? Он больше не знал, где заканчивается сон, а где начинается реальность. Иногда он слышал голос. Не один. Много голосов. Тело вело себя странно. Вены будто вибрировали от чего-то невыносимо знакомого. Мозг сопротивлялся. И дыхание сбивалось всякий раз, когда он вспоминал тот сон. Сон, в который вложили нечто. Ты — меч. Он — кровь. Вы не должны встретиться. Но уже поздно. Эти слова отзывались в теле. И он всё чаще вспоминал — не только голос. Поздно. Он тогда не понял. Но на балу — узнал. Он узнал этот взгляд. Который не исчез, а лишь притворился чужим. Он пах... серебром. Молитвой. И болью, которую невозможно не захотеть. Чонгук стоял тогда — как солдат, но внутри него уже тогда всё трещало. Он слышал, как его дыхание меняет ритм. Как магия реагирует — не как на врага. А как на плоть — его плоть, которую кто-то пытался вырезать из него. Он хотел дотронуться. Он хотел, чтобы тот ещё раз сказал его имя. С тех пор ночи стали бесконечными. Как будто реальность развалилась, и тело жило во снах. Он просыпался с ощущением касания на шее. С губами, которые, казалось, кто-то целовал. С сердцем, которое билось, будто кто-то держал его изнутри. Инстинкт. Тот, о котором учат забыть, сдержать, заглушить. Тот, о котором шепчут старшие, когда хотят прикрыть страх перед своими желаниями. А он — здесь. В каждом нерве. В шее. В пояснице. В области паха. Где тело вспоминает. Площадь. Запах. Взгляд. Серебро. Он смотрел не на лицо — на суть. На суть Чонгука. И он как будто узнал его. Он слышал этот голос до того, как он заговорил. Ещё тогда — в городе, на площади, когда капюшон скрыл лицо, но не смог скрыть взгляд. Когда воздух между ними стал плотнее, чем броня. Когда запах, даже приглушённый, ударил под дых, как нож в сердце. Он смотрел на меня. Не как на цель. Как на... ответ. Это было… не притяжение. Это было вторжение. И он позволил. Потому что даже сейчас — в пустом зале, где стены покрыты феромонной пылью и трещинами — внутри дрожал зов. Не голос. Не приказ. Желание. Он хотел, чтобы Чимин пришёл. Не как цель. Не как омега. Как возмездие. Как спасение. — Что ты со мной сделал, — выдохнул Чонгук в пустоту, в ту самую тишину, где трещины на стенах казались символами. Ему казалось — вот сейчас, ещё миг, и он сломается. Не физически. Страшнее. Он потеряет контроль — над тем, кем он себя считал. Внутри уже давно что-то царапалось. Что-то принимало чужое. Как будто он стал сосудом для чего-то, что не звал. Он стиснул кулаки сильнее. Грудь горела. Он встал. Нет — сорвался с пола, как сгоревший фитиль. Резко. Подлетел к окну. Распахнул створки. Холод ударил в лицо, в грудь, в живот. Не помогло. Он идёт. Я знаю. Я чувствую. Не знаю, зачем. Не знаю, что будет. Но если он скажет — останься… я не уйду. Феромоны — снова не под контролем. Он прошёлся по комнате, как зверь в клетке. Пальцы срывали пуговицы на рубашке — стало душно. Слишком. Плечи дрожали, как будто тело вот-вот взорвётся от попытки отрицать. Надо спрятать это. Надо унять. Надо быть собой. Кем? Альфой? Убийцей? Главой? — Ты уже не ты, — говорил один. — Ты — его. — шептал другой. — Он идёт в серебре. А ты… уже вышел навстречу. Он вызывал защиту. Попытался заглушить феромоны. Мечась в попытке изолировать себя. Но магия текла внутри — не его. Он чувствовал, как тело больше не отвечает на команды. А потом… оно начинало отвечать на чужие. — Поверни голову. — Ощути холод ночного воздуха. — Он идёт. Не отворачивайся. Я охотник. Я не цель. Мысль. Слабая. Как остаток его прежнего. Он чувствовал: Чимин приближается. Не как враг. А как приказ, который невозможно отменить. —Ты больше не сопротивляешься, — прошептало что-то внутри. — Ты выбран. Я — альфа. Я должен контролировать себя. Я не… Он не закричал. Он не позволил себе закричать. Но феромоны снова пошли в разнос. Он выдохнул. Сломано. Уже сломано. Он не знал, как ему быть. Бежать — или остаться. Сломать его — или пасть перед ним. Он знал, что серебро уже внутри. Они в нём. Всё это — в нём. Он ждал его как смерть — не прося, не моля. Просто зная: она всё равно придёт. Он готовился — быть сломанным. Не сегодня. Не сейчас. Но скоро. Потому что если он придёт… если серебро войдёт в этот зал… …всё изменится. Он прижался лбом к стене. Горло сдавило. Пальцы продолжали дрожали. Он не молился. Он никогда не молился. Но сейчас он прошептал: — Не иди. Или приди — и добей. Всё остальное было уже… Поздно. Он закрыл глаза. И увидел серебро. Как огонь, что пылал под голыми ступнями, стоящими на мраморе. Губы, что дышали в его снах. Глаза. Без пощады. Он почувствовал его до того, как тот вошёл. Не магией. Не слухом. Нервной системой. Как если бы внутренности узнали запах до того, как он коснулся воздуха. Пепел. И что-то… живое, древнее, что нельзя спрятать даже за безупречной кожей и выверенной осанкой. Я не лекарство. Он услышал это до того, как шаги отдались в коридоре. Он не знал — это снова сон… …или он уже здесь. Он. Дверь открылась. Бесшумно. Как будто сам дом не осмелился прервать этот момент. Это сон... он всё ещё спит, как тогда — под лунным небом, где мальчик с закрытыми глазами говорил голосом, что не принадлежал живым. Чимин вошёл не в броне. Без щита. Без артефактов. С лицом, которое не скрывало больше ничего, кроме правды. Серебро. Это было первое, что он увидел. Не ткань. Не металл. Свет. Преломлённый в человеке. Чимин стоял в дверях, словно не прошёл через дом, а возник — как предзнаменование. Как ошибка пророчества. Как будто его не должно было быть в этой реальности, но она треснула — и он вышел наружу. — ...Ты... Голос Чонгука не слушался. Он звучал сдавленно, глухо, как в воде. — Ты снова снишься мне, — сказал он, тихо, будто продолжая разговор, который не успел закончить. Но Чимин не приближался. Он просто был. И этого было достаточно, чтобы стены дали трещину. А пульс — не сбился, а был… переписан. Он видел, как изгибается шея. Как напрягаются пальцы. Как в уголке рта дрожит сомнение. В это мгновение всё в теле Чонгука закричало. Беги. Падай на колени. Убей. Коснись. Но ни один приказ не был выполнен. Он просто сделал шаг в его сторону. Медленно. Словно между ними не было пространства, а только вакуум, созданный из взаимного узнавания. — Ты выглядишь... — …как? Чонгук дёрнулся —от звука голоса. Он помнил его из сна. Из зала. Из того места в себе, куда никогда не заглядывал. — Как сон, который меня разрушит. Но я всё равно продолжаю его смотреть. Так выглядят те, кто приходит за тобой в последний раз. — подумал он. — Так выглядит чистая плоть — до укуса. Некоторые приходят — не для того, чтобы добить. А чтобы спасти. Только позже ты понимаешь: между этими двумя вещами — разница в интонации. Когда он переступил порог, воздух дрогнул. Чонгук почувствовал это кожей, костями, биением крови в висках. Не магия — тревога, что пахнет родным. Чимин замер. Он смотрел спокойно. Но в его глазах было то же серебро, что в огне под кожей Чонгука. Он стоял, освещённый лампой, как излом света во тьме. — Ты знал, что я приду, — прошептал он. — Или надеялся, — выдохнул Чонгук. — В чём разница, если я всё равно сломался? Тишина легла между ними — не как пауза, а как… приговор. Чимин подошёл ближе, не сводя с него глаз. Его шаги — как удары сердца. — Ты был не один, — сказал он. — Кто-то вложил в твой сон чужой голос. Чонгук сжал челюсть. Глаза сузились. Веки дрожали. — Я знаю. — И? Чимин сделал шаг. Шаг — не приближения. Шаг — разрешения. — Я чувствую тебя. Даже сквозь ложь. Даже сквозь магию. — Ты горишь. — Я не лекарство, — сказал он. — Но если хочешь — я стану ядом. Чонгук моргнул. Медленно. — Что ты хочешь сделать? Чимин подошёл еще ближе. Не дыша. Чтобы не спугнуть его. — Зов Снов впивается в твою сущность. Он переписывает тебя. Я могу это вытащить — но только если ты сам впустишь. Чонгук выдохнул, но это был не воздух — это было соглашение. — Я… — Ты сгоришь. Медленно. И будешь думать, что это любовь. Тишина. В которой слышно, как кровь толкается в венах. Как плоть дрожит в ожидании. Чонгук сделал шаг на встречу. Чимин не торопясь, словно сквозь время, сделал ответный. И когда между ними не осталось воздуха — просто протянул руку. Прикосновение — едва ощутимое. Пальцы Чимина коснулись плеча, шеи, ключицы. Не как возлюбленный — как маг. Как тот, кто собирает осколки заклинания. Чонгук чувствовал, как магия внутри него дрожит, замирает. — Я могу вытащить это, — сказал Чимин. — Но придётся отдать часть себя. — Позволь, — сказал он тихо. Без власти. Без приказа. Как просят у мёртвого — имя. — Забирай. Если это значит, что я снова смогу дышать. Пальцы коснулись кожи под ключицей. Тонкая дрожь пробежала по телу Чонгука — не от холода, а от того, что впервые он не был один в своей боли. Всё случилось одновременно. Вспышка. Как удар изнутри. Магия Чонгука, скрытая, запечатанная, дремлющая — взорвалась, будто почувствовала угрозу. Словно что-то древнее и хищное внутри него рванулось наружу, обнажив клыки. Он отшатнулся. — Что ты со мной сделал? — прошипел Чонгук, в голосе дрожала не ярость, а... страх. Чимин не двинулся с места. — Я просто коснулся. — Ты — не сон. — Никогда им не был. Магические круги, встроенные в стены, начали трещать. Феромоны резонировали так, что в комнате стало тяжело дышать. Чонгук прижал ладони к вискам. Образы снов вспыхнули перед глазами — серебряные залы, слова, которых не существует, холод под кожей. — Кто? Чимин смотрел на него — спокойно. Ужасающе спокойно. Словно всё это было не первым актом, а завершающим. — Ты слышал Зов. Но он не мой. — Тогда чей? Чимин приблизился. Голос был ледяным: — Ты сам знаешь. — Ты слышишь их. — И только я — мешаю им взять тебя полностью. И в этот момент Чонгук почувствовал. Он почувствовал всё. Жар под рёбрами. Запах серебра. Боль в затылке. Влечение, выжженное магией. Он смотрел ему в глаза. — Почему ты здесь? — Потому что ты на грани. — И я — последний, кто ещё хочет тебя спасти. — Не для клана. Не для мира. Чимин коснулся его груди. — Для тебя. Есть страшнее вещь, чем умереть. Довериться. Особенно — если у тебя ещё остались зубы. Чонгук стоял, сжав кулаки. Пальцы дрожали — от злости, от стыда, от невыносимой правды. Он — альфа. Он — хищник. Он — сила, которой боялись. А сейчас он стоит напротив того, кто не давит, не кричит, не угрожает. Просто смотрит. И этим взглядом ломает. — Это ловушка? — выдохнул он. — Новая форма подчинения? Чимин медленно покачал головой. — Если бы я хотел сломать тебя, ты бы уже лежал. — Прекрасно. Тогда, может, объяснишь, почему мне кажется, будто я разлетаюсь изнутри? Он шагнул ближе. Не угрожающе — в отчаянии. — Я чувствую твой запах на своей коже. — Я слышу твои слова во сне, хотя не звал. — И знаешь, что самое страшное? Он наклонился. Глаза в глаза. — Я не хочу, чтобы это прекращалось. Чимин моргнул. Один раз. И этого хватило, чтобы его голос стал холоднее. — Я — не тот кто тебе нужен. — Я не лекарство, Чонгук. — Это ложь — временное забвение. Он отвернулся, будто хотел уйти. Чонгук схватил его за запястье. Тишина. И затем, глухо: — Если я сойду с ума — это будет уже с тобой. Он отпустил руку. Но не взгляд. — Мне нужен кто-то, кто… Он замолчал. — Кто удержит? — тихо подсказал Чимин. Чонгук не ответил. Только выдохнул. Так, будто отдал приказ войскам внутри себя — и капитулировал. Чимин шагнул ближе. Осторожно. — Тогда… держись. — Это будет больно. Тело Чонгука выгнулось. Боль? Нет. Истина. Слияние — не акт доверия. Это — пытка. Просто добровольная. — Смотри на меня, — сказал Чимин, проведя ладонями по его вискам, он не останавливал движения и скользнул по скулам, шее, ключицам и наконец добрался до груди Чонгука, там, где пульс бился неровно, и вплёл в движение магический контур. Колени Чонгука задрожали, и он рухнул на пол. Голова запрокинулась, и взгляд выхватил в накрывающей его тьме глаза Чимина. И когда он склонился над ним, обнажённый не телом, а душой, — Чонгук ясно увидел: это уже не просто близость. Это — обряд. Чимин поднял его с колен, продолжая извлекать то-что не хотело отпускать, то-что держало так крепко. Его пальцы продолжали порхать по коже, рисуя какой-то только ему известный узор. Каждое прикосновение Чимина — не ласка, а заклинание. Его ладони не гладят — вытаскивают гниль. Его дыхание — смывает чужую волю. Их силы сливались — как два осколка заклинания, которое может либо разрушить мир, либо создать новый. Феромоны вспыхнули. Зов Пустоты ответил трещиной в воздухе. Голос был мягким, почти ласковым. И в нём уже слышался отголосок дара. Тот самый голос, что ломает стены. Зов Пустоты. Чонгук смотрел. Но в его глазах уже плескались чужие тени. — Они внутри, — прошептал он. — Шепчут. Как ты. — Я не шепчу, — ответил Чимин, глядя в упор. — Я кричу. — Тогда почему это… приятно? И в этом «приятно» было столько боли, что у Чимина дрогнули пальцы. — Потому что тебя слишком долго ломали. — И теперь, когда кто-то держит тебя — это пугает сильнее всего. Его рука замерла на груди и ладонь мягко опустилась на нее— туда, где билось то, что ещё не умерло. Магия между ними зашипела, как если бы обнажили рану. — Готов? — Нет. Это не было похоже на магическое слияние. Это было больше похоже на — изгнание. Чимин видел внутри него — отголоски тени, что сплелись с ядром. Вспышки страха, чужие приказы, не его голос, что нашёптывал: «Он — враг. Убей его.» — Тебя заразили, — шептал он, уже захлёбываясь собственным сопротивлением. — Это не ты. — Но если вытянуть их — ты можешь не быть прежним. Чонгук задыхался. Плечи дрожали. Он чувствовал, как магия Чимина прорывается сквозь все барьеры. Не ласково. Не нежно. Не оставляя ничего на своем пути. — Больно… — Я знаю, — Чимин уже держал его за лицо, прижимаясь лбом ко лбу. — Но я останусь здесь. Пока ты не станешь собой. Пока снова не станешь Чонгуком. Тело Чонгука содрогнулось. А внутри — зашевелилось чужое. Оно не хотело уходить. Оно так яростно сопротивлялось. Чонгук обнял его резко, с силой — как будто только так мог обозначить свое присутствие в этом мире. Тела соприкоснулись. Магия вспыхнула в точках касания, вплетаясь в кожу, пульс, стон. И когда Чонгук вжал его в себя, когда тела сомкнулись до предела — время замерло. Боль была. И страх. Но главное — жажда доверия. Такая, что проще умереть, чем потерять. И Чонгук прошептал: — Я не знаю, кем ты стал для меня. Но ты — единственный, от кого я не хочу бежать. И в этот миг магия рванула. Чимин вскрикнул. Это было как пытаться вытянуть корни из собственной плоти. Магия откликалась с задержкой — будто не хотела его слушать. Будто боялась. — Они вложили в тебя не просто тьму, — выдохнул он. — Они вложили сомнение. В самого себя. Он вошёл в него магией полностью. Без остатка. Без барьеров. Тела — дрожащие. Души — обнажённые. Слияние — не просто физическое. Это было воплощение доверия, вырванного у страха. Заложники в одном пульсе. В одном ритме. В одном «выдохе», в котором оба могли умереть Первым сдался Чонгук. — Сделай это. Чимин кивнул. И потянул. Вместе с чужой магией — ушла часть самого Чонгука. И вместе с ней — часть Чимина. Всплески энергии в комнате зашкаливали. Когда всё стихло — магия, шёпот, зов — на месте осталась лишь тишина. Но это была не тишина облегчения. Это было последствие. Пауза между выстрелом и осознанием, что ты уже не в себе. Они остались стоять — два тела, покрытые потом, дыхание сбившееся, магия всё ещё искрит. Между ними — пустота. Но уже без яда. — Ты… вытянул это, — прошептал Чонгук, глядя ему в лицо. — Я вытянул тебя, — уточнил Чимин. — А что осталось от тебя? Ответ был тихий. Но смертельно честный: — Не знаю. Чимин всё ещё был близко. Слишком близко. На таком расстоянии не думают. Чувствуют. Чонгук сделал пару шагов назад и сел на кровать что стояла у стены, Чимин хотел поддаться за ним, но услышал сдавленное: — Не подходи. Он остановился посреди комнаты. Мягкий свет лампы стекал по его волосам серебряным дождём. На нём — лишь тонкая, почти прозрачная ткань. Магия шевелилась в ней, как дыхание чужой крови. — Почему? — Потому что я всё ещё не знаю, кто ты. — Тогда пусть твоё тело узнает первым. Он уверенно сделал шаг в его сторону. Медленно. Плавно. Как бывало только во снах — или в моментах между ударами сердца. Чонгук не отводил взгляда, хотя руки сжались на простынях. Грудь Чонгука вздымалась рывками. Он ощущал: его тело уже не подчиняется приказам. Оно узнало его. Его запах. Тембр голоса. Чимин сел рядом. Тепло его тела — невыносимо близко. — Почему ты… остаёшься? — хрипло прошептал он. — Потому что знаю, каково это — бояться самого себя, — ответил Чимин. — Ты не боишься меня? — Я боюсь тебя. Очень. — Тогда почему не уходишь? Молчание. Затем Чимин медленно поднял руку. Неуверенно. Почти не касаясь — провёл пальцами по скуле Чонгука, по линии челюсти. — Потому что твой страх… пахнет так же, как и мой. Чонгук дернулся. Не от прикосновения. От узнавания. Это касание — он уже чувствовал. Во сне, в котором он потерял имя. А теперь в реальности — готов потеряеть себя. Рука Чимина прикасалась к его лицу, так нежно и трепетно, будто от этого завесила его жизнь. Его пальцы скользнули вниз к скуле. Глаза оторвались от глаз Чонгука и проследовали за его рукой. Он изучал его словно картину, и каждое следующее движение было сродни мазку. От скулы пальцы проследовали к шее. Чонгук слегка запрокинул голову вбок. Ему нравилось то, как мягко пальцы Чимина дрейфуют по его коже. От шеи, по которой прошлись мурашки, Чимин двинулся к плечам, его восхищённый и слегка настороженный взгляд, неотрывно следил за рукой. Кожей чувствуя любое изменение в пространстве. Он как маленький ребенок изучал новую игрушку. От плеча он двинулся вдоль руки к кисти. Это больше не было похоже на то, что он делал во время обряда. Все как будто в миг изменилось. Оттолкнувшись второй рукой, на которую он опирался, он потянулся к его запястью, взяв аккуратно его своими тонкими пальцами. Перевернув его, он продолжил порхать по его ладони, выводя на ней узор. Чонгук завороженно наблюдавший за каждым его движением, затаивший дыхание еще от первого прикосновения, боялся сейчас выдохнуть, чтобы не нарушить такой интимный момент. Но он не железный. То с какой осторожностью Чимин касался его, то с какой жадностью его взгляд блуждал по его телу, заставляя чувствовать разряды под кожей. Всё это будило в нём инстинкт. Присвоить. Сделать своим. И где-то в подсознании звучало. Принадлежать ему. Он резко выдохнул. Это было больше похоже на отчаяние смирившегося со своей участью. Чимин слегка вздрогнул. Его пальцы застыли, и он резко метнулся взглядом к нему, как будто спрашивая — что не так. Чонгук протянул к нему руку и положив её на шею, слегка сжав затылок, наклонился и уперся своим лбом в его.  — Если ты останешься, — прошептал он, — я не смогу… — Если ты продолжишь, я могу… — Я сорвусь. — Сорвись. — вырвалось у Чимина. Он поджал губы, как будто пожалел об этом. В его глазах на мгновенье мелькнул страх. В Чонгуке щелкнуло. Не взрыв. Не голод. А необходимость. Он взял его за запястье. Тихо. Плавно. Почти нежно. И притянул ближе. Вплотную. Чонгук чувствовал, как дрожь пробежала по коже Чимина. Не на вдохе — на прикосновении. Он знал, что именно этот момент страшнее всего. Иллюзия, что всё ещё можно… передумать. Но потом ты понимаешь, всё уже решено — и назад нельзя. Чимин не отпрянул. Он замер. Вся его суть — натянута до предела. Пальцы на плечах — как у призрака. Тело — как крылья, которые никогда не умели летать. Между ними не осталось воздуха. Только тепло. Чужое дыхание, стекающее по шее. Запах — не как у врага. А как у того, кто мог бы быть — чьим-то. Его. Но не стал. — Не делай этого, — прошептал Чимин. — Не дыши так. Чонгук усмехнулся глухо. — Я уже сделал хуже. И он прижался щекой к его щеке. Просто что бы почувствовать. Чтобы запомнить, что такое кожа, которая отвечает. — Ты помнишь, как я тебя трогал, тогда, во сне? — спросил он шёпотом. Чимин замер. — Нет. — А твоё тело — помнит. — Я искал тебя во снах. Молчание. Они замерли оба. И снова всё сбилось в ощущение: если сейчас уйти — этот момент сотрётся. Если остаться — он сотрёт всё остальное. И Чонгук сделал то, что не делал ни с кем. Он поцеловал его — не в губы. Он медленно склонил голову и коснулся места под ключицей. Туда, где сердце не говорит — но бьётся. — Ты не мой, — выдохнул он. — Но я… хочу быть твоим. Есть ритуалы которые не требуют алтаря. Только имя, произнесённое в чужом дыхании. В груди Чимина что-то зазвенело. Магия дрогнула. Это было — решение. Его ладони сползли с плеч на грудь Чонгука. Он медленно провёл пальцами — по его ключицам, по шее. И остановился на подбородке. Он поднял взгляд. Серебро в глазах не сверкало. Оно дрожало. В этот момент — они действительно были одним дыханием. Одним страхом. Одной пустотой. Которая наконец перестала быть тьмой. Близость — это не о телах. Это когда страх становится меньше, если сердце в чьих-то руках. Даже если эти руки дрожат. Есть чувства которые не возникают. Они пробуждаются — как звери, спящие под кожей. И ты не выбираешь: любить. Ты выбираешь: умереть — или подчиниться. Они не сказали ни слова. Всё, что нужно было сказать — уже случилось. Между телом и сердцем. Между кожей и воспоминанием. Чонгук подался вперёд, не дожидаясь разрешения. Но не как хищник. Как тот, кто впервые просит. Поцелуй получился не резким. Не страстным. Он был… медленным. Слишком честным. Губы касались так — будто боялись оставить след. Но оставили. Чимин откликнулся не сразу. Сначала он — застыл. Но не прошло и пары секунд как он ответил. Нерешительно, боязно. Это был его первый поцелуй. Он чувствовал покалывание на кончиках пальцев от нестерпимого желания прикоснуться к чужому лицу. Чимин дрожал, и Чонгук это чувствовал, придвигаясь ещё ближе, становясь непозволительно близко. Он прервал поцелуй, чтобы перевести дыхание и заглянуть в глаза напротив. Ему надо знать прямо сейчас, что это реально, что Он реален. Это не его больное сознание, не сон. Взгляд блуждает по лицу и автоматически падает на полные, розовые губы, которые выглядят сейчас самыми желанными. Он целует снова, но уже более настойчиво. Ему это сейчас необходимо. Для подтверждения реальности. Руки блуждают по такому манящему телу. Ткань рубашки на Чимине настолько тонкая, что совершенно не препятствует изучению его изгибов. Но желание почувствовать тепло кожи под пальцами заставляет Чонгука потянуться к пуговицам и начать их расстегивать. Чимин мысленно, пытался найти хоть какое-то оправдание тому, что сейчас происходит. Магия, ритуал, но всё было до банального просто. Он хотел, чтобы Чонгук его касался, он хотел касаться в ответ. Никогда прежде он не испытывал подобной потребности. Но сейчас не было желания останавливаться. Было желание узнать, как это будет с Чонгуком. В его статусе всегда были обязательства. Его никогда не учили любить, его учили сопротивляться, держать всё под контролем, и быть неприступным, закрытым и недосягаемым. Что бы никто не смог пробраться внутрь и причинить боль. Но именно это сейчас делал Чонгук. Он забирался под кожу. Его поцелуи срывали все цепи сковывающие Чимина внутри. Он хотел, чтобы его оголили, не физически, а душевно. Он хотел почувствовать, что такое быть желанным, быть любимым, быть тем, кого не хотят отпускать. Всё происходившее смущало его, но он не хотел, чтобы Чонгук останавливался, он хотел ответить. Ладони скользнули под ткань, вдоль спины Чонгука. Тот выгнулся в эту близость — почти инстинктивно. Будто знал: именно так его и должны были держать. И всё стало простым. Движение. Дыхание. Тепло. Он потянулся к рубашке Чонгука, и начал медленно делать то же что и он. Он, не торопясь расстегнул верхнюю пуговицу и скользнул ниже к следующей. Чонгук сглотнул. Этот звук отозвался в тишине комнаты. Одежда исчезала не как предмет, а как символ. Слои защиты — сползали. Один за другим. Как будто они не раздевались — а разоружались. — Ты уверен? — прошептал Чимин. — Нет, — ответил Чонгук. — Но я никогда ни в чём не был уверен больше. Чонгук провел рукой по его груди, поднимаясь выше и задевая один из сосков. Чимин слегка дернулся. Его никогда никто не касался так. — Я… никогда не… — выдох прерывается. Не испуг. Откровение. — Я знаю, — голос Чонгука — глухой, спокойный. — Но я не причиню тебе боли. Не ту, которой ты боишься. Он наклонился и поцеловал Чимина в висок. Не как любовник. Как тот, кто приносит клятву. Его рука скользнула выше, к шее. Проводя большим пальцем по скуле. Он продолжал целовать глаза, щеки, уголки губ, подбородок, скулы. Спускаясь все ниже по линии челюсти к месту за ушком. Чимин не осознает, когда с его губ срывается тихий, неконтролируемый стон. В тот момент, когда он опрокидывает голову назад что бы дать больше доступа губам Чонгука или в тот момент, когда он чувствует, как у него внутри скручивается узел. Чонгук услышав этот звук, поднимает глаза вверх отрываясь от его кадыка. Он смотрит так проникновенно, будто ему только что доверили самое ценное. В глазах Чимина так много всего. Чимин не выдерживает этого взгляда и припадает к его губам. Опыта у него нет, но он полностью доверяется инстинкту и Чонгуку. Он тянет его губу своими зубками. Не прикусывая, но настойчиво давая понять Чонгуку, чего он хочет. Чонгука не надо просить дважды, он отвечает не агрессивно, но с напором, с жаждой, которая сидит внутри и требует большего. Одной рукой он продолжает держать его, вплетая пальцы в волосы, а второй ведет по его бедрам вверх. У Чимина внутри горит. Он слегка ёрзает на кровати. Когда рука Чонгука доходит почти до паха, он слегка её сжимает. И опять стон срывается с губ Чимина, но уже более громкий. Требовательный. Он как будто бы умоляет его не останавливаться. Чонгук слегка тянет его за затылок, опрокидывая на кровать, а сам нависает сверху. Руки Чимина безвольно падают по бокам на простыни, а в глазах плещется толика страха. Не страха Чонгука, а страха чего-то нового. Глаз лжи показывает ему что Чонгук не причинит ему боль. Он не обращался к нему, это произошло само собой. Он просто увидел. Обожание, желание и притяжение в глазах Чонгука. Чимин прикрыл глаза, тем самым давая понять — я тебе доверяю, не останавливайся, я весь твой, я в твоих руках. Чонгука от этого действия прошибает внутри. Такая тонкая нить соединяет их сейчас. Он не хочет её надорвать. Он сам прикрывает глаза и вдыхает его аромат, тот, что сейчас окутывает их обоих, тот, что смешивается с его собственным. Тот, что рвёт сейчас его лёгкие и не дает мыслить здраво. Но он не может не дышать им, он вдыхает так глубоко и стонет в ответ.  Открыв глаза, он смотрит на Чимина как на нечто нереальное, эта омега не из их мира, как он оказался здесь остается загадкой. И то, как он оказался в объятьях Чонгука тоже не укладывалось в голове. Чонгук даже на секунду опять подумал, что это сон. Потом тряхнул головой, как будто вытряхивая из нее эти мысли, и решив, что это не имеет никакого значения, если это сон-он насладится им сполна. Именно об этом он мечтал, с их первой встречи. Обладать, принадлежать, брать и отдавать. Он ведёт носом по груди, захватывая губами сосок, слегка сжимая его и играя с ним языком. Одна его рука лежит на талии и большой палец слегка надавливает на тазобедренную косточку, это заставляет Чимина выгнуться в спине. Вторая его рука скользит по внешней стороне бедра и сжимает его половинку. Что так правильно лежит в ней. Чонгук переходит ко второму соску. Сначала лизнув его, он немного прикусывает, тем самым заставляя Чимина опять испустить стон и задышать чаще. Чонгук не готов останавливаться, все заслонки срываются в его голове. Его губы скользят по прессу, язык обводит пупок и упирается в пояс брюк. Он слегка приподнимает голову, и решает, что это не помеха. Его нос утыкается в пах Чимина. Он ведёт им сначала по всей длине, упиваясь естественным запахом и чувствуя себя самым настоящим извращенцем, потому что аромат нравится ему так сильно, отчего внутренности начинают подрагивать. Во рту скапливается так много слюны. Сглотнуть ее сразу не получается. Чонгуку на это сейчас так плевать. Он открывает рот, и вытягивая язык облизывает его через штаны. Надавливая языком на головку и обхватывая ее губами. Чимин наверху стонет и подаётся тазом наверх, не в силах терпеть жар его дыхания на своём паху. Чонгук же не торопится, наслаждаясь каждым мгновением, он как будто впадает в эйфорию…. Его руки движутся к пуговице расстёгивая её, он тянет собачку молнии вниз. Медленно начиная стягивать с Чимина штаны. Пока его руки заняты, его губы перемещаются к тазобедренным косточка. Слегка прикусывая их и облизывая. Одна Рука Чимина ложатся на его затылок и зарывается в волосах. Он не выдерживает и опускает глаза вниз. Картина, которую он видит, заставляет его сглотнуть и облизать пересохшие губы, глядя на Чонгука сверху. Он вскрикивает, получив от него чуть более ощутимый укус, снова откидывается назад на кровать продолжая скулить и извивается на постели, потому что Чонгук полностью контролирует процесс, задаёт свой темп, держит крепко и не даёт сделать ни одного лишнего движения. На время Чонгук даже забывает о себе, о собственном ноющем члене и своем желании — потому что вид такого Чимина захватывает дух. Тот абсолютно открытый перед ним, такой разрушенный, такой нуждающийся и чертовский красивый, что хочется отдать ему всё, чего бы он не попросил. Остаться рядом настолько насколько позволит Чимин. Дарить наслаждение, боготворить прекрасное тело, осыпать поцелуями. Штаны Чимина летят в сторону, под ними нет белья и это ещё больше срывает тормоза у Чонгука. Видя, как сочится предэякулят по его головке, он не выдерживает и слизывает его. Следующее что он делает, это заглатывает всю длинную. Чимина прошибает, он вскидывает бедра и снова запрокидывает голову назад. Издавая громкий стон. Его руки поднимаются вверх, упираясь в изголовье кровати, шаря по мягкому тканевому изголовью и царапая его своими маленькими коготками, он пытаясь хоть за что-то ухватиться. Чонгук фиксирует его, крепко обхватывая его бедра руками. Продолжая играться языком и сжимая губами иногда чуть сильнее. Он не прекращает изводить Чимина ласками все так же насаживаясь до самого конца. Он чувствует, что Чимин на грани. Он и сам уже ели сдерживается, проглатывая стоны вместе с его вкусом. Слюны во рту все больше. Он отрывается от его члена, перемещаясь на низ живота. Целуя, облизывая и покусывая все-чего может коснуться. Поднимаясь вверх, снова находя соски Чимина. Только теперь его ласки более настойчивы. Он сминает, кусает, затягивает и слегка дует на них. Затвердевшие горошины становятся такими чувствительными, и Чимин начинает снова тихо поскуливать. А его член твердеет еще больше. Хотя, казалось бы— куда больше. Смазки выделяется так много, что простынь под ним почти мокрая. Руки Чонгука блуждают по его телу, он везде. Чимин не понимает в какой он проекции. Он слышит, его стоны, смешанные с рычанием. Чонгук как ненасытное животное, которое долго сдерживали, а теперь срезали все поводки. Его слюна на его теле, его запах у него под кожей. Он течет по венам, плавя их изнутри. Чонгук поднимает голову, и снова припадает к его губам. Облизывая и проникая языком вглубь. С той же жадностью, с которой еще пару минут назад проглатывал его член. Он больше не может сдерживаться. Он тянет руку к своим губам и облизывает два пальца, не отрывая взгляда от глаз Чимина. Тот в ответ наблюдает за этим, как за самым развратным, что видел в своей жизни. Чонгук замирает, все так же глядя в глаза и ища там подтверждение. Разрешения. И получая молчаливое согласие, его рука опускается вниз, к разведенным под ним бедрам. Он нежно касается его ануса. Пальцы массируют, а губы целуют, в попытки отвлечь. Он входит в него всего на одну фалангу. Чимин такой узкий, такой горячий. По его пальцам стекает теплая смазка. Он входит глубже, начиная растягивать его круговыми движениями. Не прекращая ласкать, он добавляет второй палец разводя их внутри. Найдя заветный бугорок внутри, он проводит по нему, тем самым заставляя Чимина выгнуться дугой. Тело вспыхивает, Чимина прошибает разряд, он выгибается, глаза закатываются, а из дрожащих губ вырывается имя. — Чонгук. Мощность выброшенной им в этот момент энергии расходится волнами по комнате. Рот остается слегка приоткрытым в попытке вдохнуть глубже, но это у него выходит с переменным успехом. Потому что Чонгук продолжает его растягивать, все так же задевая простату. С каждым движением Чимин становится менее чужим. Менее зажатым. Менее собой. Он стонет — тихо, срываясь. Сил терпеть больше нет, и он шепчет почти умоляя. — Пожалуйста. О чем именно он просит, он и сам не знает. Ему просто жизненно необходимо, чтобы Чонгук прямо сейчас сделал хоть что-то. Чонгук отрывается от его шеи и снова заглядывает в глаза. Каждый раз утопая в этом жидком металле. Каждый раз ища там ответ. И каждый раз слыша его хрипы и стоны, он убеждается, что не отпустит. Он сделает все, чтобы его омега была рядом. Это не магический акт, а как крайнее обнажение, в котором тело становится границей, а прикосновение — правдой, которую уже невозможно спрятать. Внутренний надлом, тревожная нежность, телесная память — и ощущение, что всё уже не откатить назад. Как он до сих пор сдерживает себя, Чонгук не понимает. Но только эта просьба, слетевшая с уст Чимина, заставляет его зарычать чуть громче, припасть его уху и прошептать. — Если станет слишком — скажи. Чимин не отвечает. Только кивает. Он не умеет просить. Но он разрешает. Чонгук вытаскивает из него свои пальцы. Расстегивает свои брюки, что так мешаю ему сейчас, давя на возбужденную плоть. Спускает их вниз стягивая полностью, и пристраивается между ног у Чимина. Обхватывает свой член, головка которого влажная и красная, со стекающей капелькой смазки, и направляет его ко входу. Он закидывает ногу Чимина себе на пояс придерживая его за бедро. Закрывает глаза, прикусывая нижнюю губу. Он старается сделать все как можно мягче, но осознает, насколько ему тяжело не сорваться и не войти в Чимина одним резким толчком. Это заставляет его двигаться еще аккуратней. Каждый миллиметр дает почувствовать ему жар и узость этого тела. Чимин распахивает глаза. Его рот так же открывается в попытке издать хоть какой-то звук, но ему это не удается. Воздух застыл в его легких. Он смотрит на Чонгука, и видит, как его тело напряженно. Его вены вздуты, кожа влажная, по ней стекают капельки пота. Боли нет, есть только чувство наполненности. И чувство принадлежности. Магия сплетается. Слой за слоем. Зов Пустоты — дрожит в крови. Глаз Лжи — расплавляется. Сопротивление тает. Сигилы под ними горят. Воздух звенит от восторга и проклятия. Тела соединены. Но соединяются и души. И это не метафора. Когда Чонгук входит до конца, он застывает, давая время Чимину и себе привыкнуть. Он почти роняет голову на его плечо и выдыхает, выпуская из зубов почти до крови прокушенную губу. Спустя какое-то время, Чимин под ним начинает ерзать, давая понять, чтобы он двигался. Чонгук приподнимается на руках выходит на половину и толкается вперед. Продолжая неотрывно следить за меняющейся мимикой Чимина. Тот словно светится. То ли это его магия, то ли это просто Чонгук уже сходит сума. Но он отчетливо видит сияние на его коже и в глаза, которые распахиваются все шире с каждым толчком. А Чонгук и не против, и пусть он сойдет сума, но вместе с ним. Амплитуда нарастает, толчки становятся глубже, стоны громче. Руки Чимина мечутся по его телу, иногда замирая и впиваясь ногтями в его кожу. Губы целуют, кусают, оставляя метки. И каждый раз Чонгук воет внутри от этого. В какой-то момент Чимин кричит. Не от боли. А от осознания, что наконец кто-то держит его — не как объект. А как выбор. Он обхватывает его полностью ногами, сжимая крепко как будто боясь, что Чонгук может сбежать. Но он уже не сможет. Он бы уже сейчас привязал его к себе. Толчки становятся резкими, но не грубыми. Решительными, но сладостными. Каждое движение — как открытая рана. И каждый вздох — как молитва, сказанная не тому богу. Чонгук больше не сдерживает себя. Они двигаются, как волны. Как ритм, который нельзя остановить. Он срывается, кусая почти до крови, зализывая после и целуя. Глубже, жарче. Комната наполняется стонами, хрипами, звуками шлепков и запахом смешанных ферамонов. Он падает в бездну и Чимин вместе с ним. Он на изломе повторяет. — Чонгук. Оба чувствуют приближение оргазма. Тело Чимина напрягается, сжимая внутри Чонгука. Тот ускоряется, отрываясь от его губ и снова смотрит в глаза. Сейчас в них галактики, там лед плывет. Он чувствует, как все внутри сжимается. И не сдерживаясь больше кончает вместе с Чимином. Утыкается своим лбом в его и пытается дышать. Легкие работают так, будто им только сейчас открыли доступ к кислороду. Тело содрогается в послеоргазменных конвульсиях, а на губах Чонгука — улыбка. — Ты жив? — спрашивает Чонгук, всё ещё внутри него. — Я… я никогда не был… так жив, — шепчет тот в ответ. Они просто лежат. Кожа к коже. Феромоны смешались. Магия переписалась. Теперь они знают друг друга. Теперь — не будет возврата. Чимин продолжает обвивать ногами его тело, словно пытаясь вжать и поглотить его. Чонгук и сам готов вцепится в плоть, рычать, сопротивляться, драться, если кто-то попробует отнять. Но Чимин не добыча. И Чонгук отгоняет от себя мысли, что это никогда больше не повториться. Ему нужно подтверждение, его зверю внутри нужно. Он воет, скулит понимая, что не имеет на него никаких прав. Они оба лежали молча, они оба боялись. В интимной тишине, той, в которой уже ничего нельзя скрыть — ни страх, ни тягу, ни смятение. Близость оказалась не кульминацией — а обнажением. Когда каждый толчок — это признание. Каждый стон — это клятва. Каждое имя, произнесенное шёпотом сквозь зубы — это не просто имя. Это: “Останься.” Чонгук слегка приподнимается на руках, медленно выходя, и устраиваясь сбоку. Просовывая одну руку под голову Чимина, тем самым укладывая его у себя на груди. Второй рукой он тянется к покрывалу и набрасывает его на их тела. А после обнимает его за талию. Чимин не издает н звука, ни открывает глаза, лишь слега придвигается, кладя руку рядом со щекой, которая уже мирно покоилась на груди Чонгука. Они лежат на кровати в артефактном круге. Сигилы под телами — блекнут. Магия замкнута. Они могут убедить разум. Но инстинкт — он старше всех уговоров. Он знает: если ты дрожишь от одного прикосновения — значит, это правда. Иногда любовь приходит как пророчество. Иногда — как предупреждение. Но чаще всего — как капкан, на который ты сам добровольно шагнул. И прикосновения живут не на коже, а в позвоночнике. Они не стираются. И ты больше не знаешь, кого хочешь убить — его, или себя до него. Иногда враг — это не кто-то с мечом. А кто-то, чей запах остался на твоей коже. Тело запомнит то, что ты попытаешься забыть. А значит — ты проиграл ещё до начала боя. Чонгук чувствует влагу на груди. Он молчит. Но слишком много слов жгло горло. Дыхание. Чужая ладонь на животе. И мысли, которые оба не озвучили. — Почему ты плачешь, — тихо спрашивает Чонгук, не открывая глаз. Тишина была вязкой, как кровь. — Скажи хоть что-нибудь, — хрипло выдохнул Чонгук, не двигаясь. Кожа — влажная. Дыхание — тёплое. Он чувствовал, как сердце Чимина всё ещё колотится в такт его собственного. И как-то… не отпускает. Чимин молчал. Долго. А потом: — Если скажу, придётся поверить, что всё это реально. Он лежал, все так же прижавшись лбом к плечу Чонгука. Его голос был ровным, почти холодным. Но пальцы на груди альфы сжимались с каждым словом. — А разве нет? — усмешка вышла натянутой. — Впервые меня не ломали. А... принимали. Каждый вдох — будто кто-то зашивал меня изнутри. — Я не знаю, что было страшнее — когда ты вошёл в меня… или когда я понял, что не хочу, чтобы ты уходил. Чонгук чуть дёрнулся — от честности. Он знал, что этот голос умеет резать. Но сейчас… Он просто падал в него. Чонгук сжал кулаки. — Ты говорил, что ты — яд. Чимин уперся в его грудь и приподнялся. Он сел, отворачиваясь и укутываясь в простыню, как будто это поможет защитить остатки границ, которых больше нет. — Я говорил, что стану им, если потребуется. — А если я не хочу лекарства? — Тогда ты получишь меня. Со всей болью. Со всеми пророчествами. С магией, которая разъедает, даже когда целует. Он поворачивается, глядя на него. Глаза в глаза. А в них насмешка, и... боль. — Ты всё ещё хочешь меня, Чонгук? Не тело. Меня. — Я... не умею хотеть по-другому. — почти шёпотом произносит он. — Я не уйду, если ты не попросишь, — тише. Пауза. Глубокая. Как пропасть. Чимин замолчал. Слишком надолго. — Ты сожалеешь? — Нет. — выдох. — Но это… неправильно. — Потому что ты омега? — Потому что я Пак Чимин. А ты — тот, кому нельзя было позволить прикоснуться ко мне так. Чонгук медленно сел. Простыня скользнула по его телу, оставляя следы жара. — И всё же ты позволил. — Потому что ты — первый, кто смотрел на меня не как на оружие. Не как на наследие. Даже не как на омегу. А как на... — Призрак из сна? — …человека. Чонгук потянулся к нему. Но не дотронулся. Только посмотрел. Как смотрят на того, кого не должны были встретить. Но встретили. Пауза. Долгая, тяжёлая. Лишь дыхание. — Я не знаю, кто из нас разрушитель, — сказал Чонгук хрипло. — Но если это и было падение, оно стоило каждого удара сердца. Волосы Чимина закрыли его лицо. Он не позволил себе показать ни боли, ни облегчения. Только голос дрогнул. — Ты не понимаешь. Слияние… оно оставляет след. Я теперь внутри тебя. А ты — во мне. Навсегда. — Пусть. Тогда, может, я смогу удержать тебя, когда ты снова захочешь исчезнуть. Чимин вскинул голову. Молчание — как пощёчина. Он встал, не глядя на него и подошел к окну. Тело всё ещё дрожало. Феромоны плавали в воздухе, как след бессмертного заклинания. — Не держи меня, Чонгук. Я слишком часто рвался из чужих рук, чтобы привыкнуть к чужому теплу. — Тогда не уходи. Останься. По своей воле. Он сказал это тихо. Без нажима. Без феромонов. Чонгук сидел на краю постели, будто опасаясь малейшего движения. Чимин стоял у окна. Обнаженный, неземной. Свет был серебряным. Кожа — бледной. Голос — чужим, ровным, как у того, кто давно привык не дрожать. — Это не повторится, — тихо сказал он, даже не оборачиваясь. Чонгук выдохнул. Медленно. Как после ранения. — Жаль. — Не говори «жаль», — Чимин обернулся. В глазах не было обвинения. Только усталость. — Ты не знаешь, что именно мы только что сделали. — А ты знаешь? Чимин усмехнулся. Криво. — Я умею чувствовать, когда что-то ломает структуру мира. Пауза. Шелест дыхания. Только правда. Голая, обнажённая, как и они. Есть вещи, которые не проговаривают. Их носят, как ожог под рёбрами. Не потому что стыдно. Потому что они — уже не слова. А выдох, сделанный вместе. Они снова замолкли. Никто не просит ответов у шрама. Его просто носят — молча. До тех пор, пока не прикоснётся кто-то, у кого точно такой же. — Ты понимаешь, что это... изменило всё? Чимин прошёл мимо. Просто поднял свою одежду с пола — движения беззвучные, как дыхание. — Нет, Чонгук. Всё изменилось тогда, когда я впервые тебя увидел. Это — просто подтверждение. — Мы не обязаны быть чем-то, — Чонгук поднялся, взглядом цепляясь за чужое лицо. — Мы могли просто… — Нет. — Глухо. Отсекательно. — Мы уже не просто. В этот момент что-то в Чонгуке дрогнуло. Он шагнул ближе, на полшага, но опять не коснулся. — Ты изменил меня, — сказал он хрипло. — В… желании остаться. Чимин моргнул, словно это признание ударило неожиданно. — Тогда запомни: желание остаться не делает нас спасёнными. Иногда слова ничего не меняют. Но и тишина бывает громче ударов. Особенно, если она — между теми, кто теперь знает друг друга кожей. Они стояли в молчании. Не было объятий. Не было обещаний. Было только это: Два мира, столкнувшихся телами, и оставивших трещину между собой. Достаточно узкую, чтобы касаться взглядом, и достаточно широкую, чтобы не перепрыгнуть. — Мне нужно идти. Пока мы ещё не стали чем-то, что нельзя развидеть. — Уже поздно, — произнёс Чонгук в спину. — Ты стал. Чимин замер у двери. Но лишь на мгновение, в котором застыло сердце Чонгука. Он отмер и всё равно ушёл. Как будто его и не было. От него остался только запах и следы на коже. Чонгук наблюдал за его спиной. И понимал: этот омега не нуждается в спасении. Он сам — огонь. А он — тот, кто решил гореть. Его инстинкт — это не воля. Это пепел костей, переживших предательство. Он знает, кто может тебя разрушить. Именно поэтому — тянет к нему.