Mission: 2605

      Аудитория пахла лёгкой сыростью – влажный воздух тянулся с улицы через старые деревянные рамы окон, и в нём чувствовался слабый аромат пыли и мела. Тёплый, мягкий свет из массивной люстры растекался по комнате, ломаясь о поверхности столов и стен. Преподаватель по психологии сидел за кафедрой, задумчиво глядя в потолок и машинально поглаживая тыльную сторону своей ладони пальцами, будто успокаивая себя.       Йеджи и Лия устроились у окна. Они почти шепотом переговаривались и хихикали, наклоняясь друг к другу, глядя на экран телефона. В их смехе звучала лёгкая колкость, отголосок той отстранённой иронии, которой они отгораживались от остального мира.       До начала пары оставалось ещё несколько минут. В аудитории царила редкая тишина – лишь едва слышный шелест страниц да скрипучие шаги заходящих студентов разбавляли её. Народу было пока мало.       Рюджин вошла почти незаметно, с видом человека, которого насильно вытащили из кровати. На ходу зевая и откидывая назад короткие тёмные волосы, она автоматически заняла место рядом с Минхо и Джисоном. Те сидели, развалившись, будто в гостиной, и что-то тихо обсуждали.       — Доброе утро, соня, — протянул Минхо с ленивой ухмылкой, подперев подбородок ладонью. В его голосе сквозила дружеская насмешка.       — Я всего лишь на пять минут позже пришла. Отстань, — отрезала Рюджин, лениво закатывая глаза. Этот жест был почти театральным, но отчего-то вызвал у парней тихий смех.       — Конспекты принесла? Препод же просил, — вмешался Джисон, звуча более усталым, чем обычно. Под его глазами залегли тени, и голос дрожал от недосыпа. — Завтра сессия по психологии… Я бы хотел взять у тебя, а то за семестр толком ничего не писал.       — Боже… — с легким стоном протянула Рюджин, но в уголках её губ промелькнула тень улыбки. В глубине души ей льстило, что к ней так обращаются за помощью. — Ладно, занесу тебе после пар.       — Мерси, Рюджин. Спасаешь имбецила, — с напускным сарказмом бросил Джисон, откинувшись на спинку стула.       Дверь снова со скрипом отворилась, и в аудиторию впорхнула запыхавшаяся Черён. Рюкзак сбивался с плеча, а на лице застыло виноватое выражение. Она села рядом с ними, пробормотав извинения за опоздание.       — Черён, ты опять… — начала было Рюджин, но тут же оборвала себя, устало вздохнув. — Перестань уже извиняться за то, в чём нет твоей вины.       Черён кивнула, нервно улыбнувшись, и потянулась за тетрадью.       В этот момент в телефоне Йеджи с коротким виброразрядом вспыхнуло уведомление. Она вздрогнула и машинально сжала его в ладони. Экран показывал незнакомый номер и сухое сообщение: Unknown: Хван Йеджи? Держи скрины о твоей Шин Рюджин.       Йеджи замерла. Пальцы предательски задрожали, когда она коснулась экрана, чтобы открыть вложения.       На холодном голубоватом свете дисплея промелькнули скриншоты сообщений: ryujinyo: Она всегда была такой закомплексованной? Хаха, боже, она в юбке выглядит как медведь, ей богу       Йеджи сжала зубы так, что скулы болезненно свело. Она закусила губу до боли, ощущая, как кровь отливает от лица. Грудь сдавило неприятным жгучим комом, пальцы нервно сжались на корпусе телефона. Её взгляд метнулся к Рюджин, сидящей чуть впереди – та что-то лениво писала в тетради, не подозревая, что мир Йеджи в эту секунду треснул по швам.       «Это… фотошоп? Должно быть… фотошоп..», — Йеджи судорожно пыталась убедить себя, что кто-то играет с ней злую шутку. Но тут экран вспыхнул вновь. Голосовое сообщение. Присланное от того же номера.       С неуверенным движением она прикоснулась к кнопке проигрывания и понизила громкость, прижав динамик к уху.       «…Да она же жалкая. Думает, что все её любят. А мне смешно. Она просто очередная закомплексованная мразь.»       Йеджи застыла, чувствуя, как внутри всё ломается и рушится, как будто кто-то уронил фарфоровую статуэтку на каменный пол. Звуки в аудитории стали глухими и отдалёнными, будто её окунули под воду. Атмосфера сменилась на ледяную, даже воздух казался тяжелее.       Она медленно отвела телефон от уха, взгляд вновь упал на Рюджин. Та обернулась на звук очередного скрипа двери, и её глаза на миг встретились с глазами Йеджи.       В этот короткий момент Йеджи ощутила, как сердце больно кольнуло. «Всё, что она доказывала мне… было ложью? Игрой? Манипуляцией?»       Йеджи не знала, как реагировать. Мысли метались хаотично, внутренний голос кричал: «Разберись! Спроси! Это неправда!». Но всё внутри словно раскололось на крошечные острые осколки, ранившие её изнутри.

***

      Йеджи никому не рассказала, но настроение исчезло в одночасье, как только прочла то злосчастное сообщение. После пар она сидела на своей кровати, в полумраке комнаты, уставившись в одну точку. Музыка играла из колонки на средней громкости – знакомые, почти затёртые до дыр песни, словно она пыталась ими заглушить свои мысли. Но не помогало. Мысли были громче.       Воздух в комнате был тяжёлым, как перед грозой. Пахло пылью, истративший свой запах диффузор и чем-то железным, будто с улицы донесло запах мокрого ржавого забора.       Дверь в общежитие с грохотом открылась. Рюджин влетела внутрь, вся запыхавшаяся, с ворохом тетрадей, которые дрожали в её руках. Она почти бросила их на белый, обшарпанный стол – тот самый, что стоял у окна и выглядел так, будто пережил три переезда, восемь конфликтов и одно разбитое сердце.       — Рюджин, — резко окликнула Йеджи, не поднимая глаз.       Рюджин обернулась, немного удивлённо. На её лице читалась искренняя заинтересованность, почти тепло.       — А? — тихо отозвалась она, чуть склонив голову.       — Я больше не хочу иметь с тобой ничего общего. Ни комнату, ни стол. И даже общаться с тобой не хочу, — голос Йеджи дрожал, но она выпрямилась, села ровнее, словно собираясь в боевую стойку. — Я серьёзно думала, что наши отношения начинают налаживаться... Но, похоже, я поддалась твоим манипуляциям. Не так ли, Шин Рюджин? — она криво ухмыльнулась, в голосе зазвенел яд.       Рюджин замерла. Казалось, она не до конца поняла, что сейчас происходит.       — Что ты вообще, блять, несёшь? — срываясь, бросила она, вскидывая руки. — Объясни, что ты хочешь мне донести? Намекни хотя бы, я не телепат.       Йеджи встала. Её глаза стали холодными, лицо – жёстким.(как посчитала Рюджин)       — Ты уверенно говорила мне, что голодание – это плохо. Ты повторяла, что я отлично выгляжу. А потом, оказывается, пишешь подобное другим? — её голос стал почти металлическим. — Лицемерие – это твоё второе имя?       Рюджин нервно усмехнулась. Она по привычке прикусила губу и чуть качнула головой, будто хотела стряхнуть наваждение. На секунду ей показалось, что Йеджи просто на грани срыва из-за учёбы. Но эта теория быстро рассыпалась.       — Ты всегда была такой двуличной? — уже тише, почти с ненавистью спросила Йеджи, делая шаг вперёд. — Я ненавижу таких людей. И, кажется, я снова начинаю ненавидеть тебя.       Рюджин молчала. Просто стояла и смотрела. Оправдываться за то, чего не делала? Нет, не сегодня. Это было бы унизительно и странно.       — Хорошо, — выдохнула она с фальшивым спокойствием. — Если ты веришь кому попало, то держу в курсе, далеко не уйдёшь. И да, я не собираюсь оправдываться. Ни за что.       — Ага, конечно, — хмыкнула Йеджи. — Строила из себя умную, якобы сильную, крутую. А на деле – обычная двуличная девчонка. Сидишь на двух стульях. Иди расскажи своей мамке о своих достижениях.       Эти слова ударили Рюджин в самое больное место. Словно кто-то ударил под дых.       Упоминание мамы. Той, которой уже не было.       Кровь прилила к лицу, а сердце застучало с такой силой, что казалось – оно гремит на всю комнату.       — И чего молчишь? Я ведь права? — Йеджи подошла ближе. Её голос стал почти шёпотом, но он жёг.       Рюджин выдохнула — коротко, резко. Она посмотрела в глаза Йеджи, долго, напряжённо. Потом опустила взгляд и заговорила тише, почти сдерживая дрожь.       — Я понимаю сарказм, Йеджи. Но знай границы. Особенно, когда речь идёт о боли, которую ты не можешь себе даже представить. — Она сделала шаг назад, к двери. — Подумай пару тысяч раз, прежде чем что-то сказать. Особенно когда речь идёт о людях, которые тебе были не безразличны.       И, не дождавшись ответа, вышла из комнаты, оставив Йеджи одну.       Та стояла, сжав руки в кулаки, пульс бешено бился. Она не хотела разбираться. Сейчас нет. Эмоции перекрывали здравый смысл.       Из соседней комнаты вышла Черён. Она заметила Рюджин, идущую по коридору. Лицо у той было бледным, глаза покрасневшими, будто она сдерживала слёзы.       — Рюджин? — позвала Черён, тихо подходя ближе.       — Отстань, Черён, — фыркнула та, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.       — Слушай, что я могу сделать для тебя? Просто посидеть рядом? Или лучше оставить тебя одну? Я беспокоюсь, — мягко сказала Черён, остановившись.       Рюджин замерла. Обернулась. Глаза у неё блестели от слёз.       — Побудь со мной. Только молча, пожалуйста, — выдохнула она.       Черён едва заметно улыбнулась, догнала подругу и пошла с ней. Вместе они вошли в пустую ванную. Тусклый свет лампочки мерцал, стены были холодными, отражая эхо каждого движения.       Рюджин, тяжело дыша, включила холодную воду и начала умываться. Ладони дрожали. Сердце стучало глухо.       — Не останавливай слёзы. Если сдержишь - накроет в два раза сильнее, — прошептала Черён, глядя на неё через зеркало.       Рюджин горько усмехнулась сквозь всхлипы.       — Ненавижу Хван. И всё, что с ней связано, — прошептала она, голос сорвался.       — Что случилось? Если не личное…       — О, знаешь, — зло выдохнула Рюджин, — Она поверила какому-то ноунейму, как я понимаю, будто я её оскорбляю. И, вуаля, началась сцена. Даже мать мою упомянула в ссоре. Класс. Потрясающе. Всё решила. Пока она себя ведёт как капризный ребёнок и не извинится, я с ней разговаривать не буду. А то – двуличная я, видите ли. Хотя это я спасаю её от рпп и забочусь. Пусть идёт нахуй, если ей ближе анонимы, чем реальность.       — Ух ты. Она, оказывается, настолько идиотка… Пардон, — буркнула Черён, закатывая глаза. — Как можно себя так вести? Боже… Это ладно, если бы она была в четвёртом классе, но она взрослая, вроде как.       — А я о чём? — пробормотала Рюджин, машинально щупая руку, — Подожди… Я что-то твёрдое чувствую под кожей.       — У Вонбина чип так же обнаружили. Вскрывали. Прямо на том же месте. — Черён аж подпрыгнула от возбуждения.       — Проверим?       — Ты серьёзно?       — Ага. Пока никто не видит.       Черён тяжело выдохнула, пожимая плечами. Рюджин хихикнула сквозь слёзы.       И в этот миг – среди боли, обиды и недоверия – между ними вновь возникла тёплая, почти детская близость. Как глоток воздуха, когда долго тонешь.

***

      Сессии, репетиции, съёмки — всё происходило в глухой, вязкой тишине. Ни одного слова между Йеджи и Рюджин. Ни намёка на прежнюю близость. Только редкие взгляды, в которых невозможно было ничего прочитать, как в мутной воде после шторма.       Йеджи косилась на Рюджин каждый раз, когда та, будто ничего не произошло, улыбалась кому-то, делала что-то доброе или шутила с одногруппниками. Эти моменты выворачивали её изнутри. Йеджи сжимала челюсть, отворачивалась, но глаза всё равно сами находили Рюджин.       Минхо, заметив, что между ними словно выросла ледяная стена, поймал Рюджин в коридоре, у окна, где ветер шевелил тяжёлые шторы.       — Ты же ради этой стервы бегала в заброшенную хрущёвку, чуть не лишилась плеча там, — начал он, стараясь говорить мягко. — А теперь вы даже не разговариваете? Что между вами случилось?       Рюджин усмехнулась с горечью, закатила глаза и облокотилась о стену.       — У этой дуры надо спрашивать. Она же у нас всё знает, всё видит, всё чувствует, — голос был ядовит, с каплей сарказма. — Ведёт себя как последняя долбоёбка. Вот честно.       Минхо на секунду замолчал, почесал затылок и криво усмехнулся.       — Оу… понял. Не лезу, не дай бог хуже сделаю, — пробормотал он, отступая чуть назад.       — Поправь волосы, а то у тебя торчит, — бросила Рюджин, указывая на его затылок.       Минхо хихикнул, смущённо провёл рукой по волосам.       — Спасибо. Хоть кто-то заботится.       Рюджин не ответила. Только оттолкнулась от стены и пошла дальше, будто этот разговор ничего не значил.       И всё же – она чувствовала. Каждый взгляд Йеджи. Даже когда та стояла за спиной. Даже когда не смотрела в её сторону. Даже когда делала вид, что ей всё равно.       Когда сессии наконец закончились, и начались долгожданные каникулы, Рюджин, не колеблясь ни секунды, начала метаться по комнате, судорожно собирая вещи в свой рюкзак. Всё – зарядку, блокнот, кофту, даже почти пустой стик с чаем.       Её движения были резкими, напряжёнными. Она хотела выбраться. Убежать. Вырваться из этой душной, пропитанной недомолвками комнаты, из-под взгляда, от которого внутри всё обжигало.       Где-то в сумке, среди свёрнутой футболки, должна была быть зарядка. Она же точно клала её туда ночью… или в сонном состоянии сунула под подушку?       — Уезжаешь? — раздался резкий голос.       Рюджин вздрогнула. Она знала этот голос даже сквозь шум вентилятора. Йеджи стояла сзади, на другом конце комнаты.       — Отъебись, — выдохнула Рюджин, не оборачиваясь. Голос был ровным, но в нём дрожал ледяной металл.       Йеджи фыркнула. Ни злости, ни обиды в этом не было, лишь сухая констатация: они вернулись в самое начало. Или, может, даже глубже. В точку, где одна – чужая.       Она неуверенно подошла к колонке и включила музыку. Всё ту же. Громкость – чуть выше среднего. Может, это сработает. Может, Рюджин снова скажет что-то вроде «сделай потише, заебешь, у меня голова болит» или хотя бы бросит взгляд.       Но Рюджин даже не дрогнула. Она застегнула рюкзак, поправила лямки, надела куртку и молча вышла, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно.

Заметка №9

Больше нет желания с ней разговаривать. Чувствую, что миссия – провальная. Ммм. Уже представляю, как меня накажут. А может, и расстреляют вообще, хах. Чувствую ли я к ней что-то теперь? Может только… ненависть. Хотя это чувство слишком живое для мёртвых дел.

      Йеджи осталась стоять в замешательстве, будто земля под ногами чуть сместилась. Стоило ли ей извиниться? Но за что?       «Разве не Рюджин ведёт себя как последняя мразь?» — почти с раздражением подумала она, но это не принесло облегчения. Мысли путались, не находя опоры.       Хван бросила взгляд на дверь, всё ещё чуть приоткрытую, будто за ней оставалось эхо чьих-то шагов. Рюджин явно собиралась не просто пройтись. Йеджи сжала губы в тонкую линию, невольно отметив, как в животе кольнуло неприятное чувство. Беспокойство? Тревога? Или, может, вина? Она и сама не могла точно определить – внутри всё сливалось в гулкую, вязкую пустоту.       Йеджи медленно опустилась на край кровати, руки скользнули по одеялу, будто ища опору. Ткань была чуть мятая, с запахом стирального порошка, но на ощупь чужая. Она уставилась в пол, прикусила внутреннюю сторону щеки. Мысли метались: «Спросить у Черён?.. А есть ли смысл?» Вероятнее всего, Рюджин уже всё ей рассказала. Черён не из тех, кто сдаёт подруг. Ответа не будет. Только тишина и равнодушие в голосе.       Йеджи вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она подняла руку и провела пальцами по виску, будто пытаясь стереть гнетущее ощущение собственной бессмысленности. Было противно от того, как ситуация вышла из-под контроля, и ещё хуже, от того, как она себя сейчас чувствует.       Снаружи в окне лениво шумел вечерний Париж. Дальний гул автомобилей, неоновый отсвет от вывески через улицу и одинокая сирена где-то в глубине города – всё это сливалось в один неразборчивый фон, подчёркивая одиночество комнаты и её собственное бессилие.       Йеджи провела рукой по волосам, вздохнула — тяжело, как перед нырком. Всё внутри будто просило: «верни её, скажи что-то, хоть что-то...» Но тело оставалось вросшим в кровать, а голос – безмолвным.

***

      Дорога в Ниццу занимала около пяти часов на поезде. Рюджин стояла на перроне вокзала, закутавшись в шарф, из-под которого ускользал пар дыхания. Люди вокруг казались невероятно счастливыми. Кто-то возвращался домой и их встречали долгими поцелуями в губы, теплыми объятиями, запоздалыми слезами. Кто-то срывался в объятия семьи под визг детей и хлопки по спине. А кто-то, как Рюджин, просто стоял в одиночестве, окружённый массой, но необъяснимо отделённый от неё невидимой стеной.       Она наблюдала, как это всё происходит мимо. И с каждой минутой ощущение собственной отстранённости становилось всё ощутимее, как будто её сердце помещалось в стеклянный купол, из которого она могла только смотреть – не чувствовать, не участвовать.       Вокзал казался ей старым, почти музейным. Огромные, покрытые налётом времени колонны, витражи под потолком, резной камень, который, казалось, хранил в себе миллионы воспоминаний и жизней. И всё же, среди всей этой архитектурной величественности, Шин чувствовала себя обречённой – на одиночество, на тишину, на людей, которые появляются в её жизни только на пару мгновений и исчезают, не оставив следа.       Задумавшись, она не заметила, как подоспел её поезд. Объявили посадку. Слегка вздрогнув от резкого голоса динамиков, Рюджин подхватила рюкзак и направилась к своему вагону.       Она шла медленно, скользя взглядом по мимо проходящим. В каждом лице – чья-то история, чьё-то счастье. И в каждой улыбке - что-то, чего не хватало ей. Это вызывало почти физическую тошноту, а зависть – горькая, липкая, она поднималась от груди к горлу и заставляла сердце сжиматься.       Найдя своё купе, Рюджин медленно открыла дверь. Внутри никого не было. Она зашла и опустилась на нижнюю койку у окна. Упёрлась подбородком в руку, провела пальцем по холодному стеклу. Снаружи всё тот же вокзал, но теперь он отдалялся, и люди, как будто в кино, исчезали за кадром. Все такие счастливые, такие чужие.       Она мечтала побывать в Ницце. Мечтала с детства. Говорили, там красиво, будто ты живёшь в картине. Но сейчас эта поездка была не про мечту. Она была про побег. Про попытку забыться. Хотя в глубине души всё равно щемило – не столько от желания увидеть новое, сколько от того, что всё старое внутри неё болело.       Вскоре в купе вошла женщина – лет сорока пяти, ухоженная, с мягкими глазами, в светлом пальто и с сумкой на коленях. Она вежливо кивнула и заняла место напротив, устроившись с видом человека, привыкшего к долгим дорогам. Через несколько минут, словно невзначай, она завела разговор:       — Первый раз в Ницце?       Рюджин не собиралась говорить. Но и не заметила, как сама начала отвечать. Разговор завязался – о погоде, о поездах, о еде, о том, как быстро меняется всё вокруг. Спустя два часа лёгкой беседы, где-то между паузами, где взгляд уходит в окно, а мысли бегут далеко от рельсов, Рюджин почувствовала, что дышать стало чуть легче. Плечи чуть расслабились. Голос стал мягче.       — Скажите, — вдруг произнесла женщина, — Вы когда-нибудь называли свою боль по имени?       Рюджин скептически приподняла бровь. Вопрос прозвучал почти глупо. Но она вдруг поняла, что знает ответ. — Мою боль зовут Хван Йеджи, — сказала она медленно, будто признавая это впервые вслух, — Она же и моя первая любовь.       Женщина немного нахмурилась, склонив голову вбок. — Первая любовь – это счастье. Почему боль?       Рюджин отвела взгляд. Слова давались тяжело. Она сжала пальцы на коленях, будто так могла сдержать ком подступивших эмоций.       — Потому что больно чувствовать что-то к человеку, с которым ничего не получится.       Тишина между ними была тёплой, почти уважительной. Женщина сжала губы, но не ответила сразу. Только мягкий, человеческий взгляд – без осуждения, без жалости, просто присутствие.       — Мне жаль, — наконец тихо сказала она. Искренне. Без пафоса.       Рюджин кивнула, еле заметно. Но внутри вспыхнул вопрос: а нужно ли мне это сожаление? Оно ведь не лечит. Оно не исправит.       И когда она уже отвернулась к окну, женщина сказала:       — Без боли не бывает счастья.       — Что?       — Мы осознаём счастье только потому, что знаем, как выглядит боль. — голос её звучал спокойно, почти мудро. — Ваше счастье обязательно найдёт вас. Сквозь всё это. Сквозь всё, что Вы чувствуете сейчас.       Рюджин замолчала. Она посмотрела в окно, где на горизонте появлялись первые холмы. День клонился к закату. Солнце окрасило небо в мягкий персиковый оттенок. Поезд стучал ритмично, будто сердце, которое всё ещё билось – несмотря ни на что.       И впервые за долгое время она позволила себе поверить, что, может быть, всё это – не конец? Рюджин почувствовала тёплую ладонь, нежно обхватившую её руку. Словно лёгкие, почти невесомые поцелуи, прикосновение касалось её раненого плеча, стирая боль и тревогу. Она медленно опустила взгляд – белая майка прилипала к телу, на ногах знакомые белые шорты, в которых она засыпала. Всё было странно... слишком чисто, слишком светло. Обернувшись, Шин увидела Йеджи. Та стояла в нескольких шагах, с тёплой, искренней улыбкой, будто вытащенной из далёкого детства. Глаза её светились чем-то умиротворяющим и почти домашним. Она всё ещё держала Рюджин за руку, будто боялась отпустить. Йеджи вела её куда-то, то по улице, по коридору, по воздуху, но было непонятно. Всё вокруг размывалось, будто картинка из старого проектора. Пространство шевелилось, дрожало, пульсировало мягким светом. В голове гудело, но Рюджин не сопротивлялась. Она шагала за ней, не задавая вопросов, будто внутри знала: здесь можно довериться. Здесь всё иначе. Плечо больше не болело. Раны – исчезали одна за другой. Даже та, что зловеще тянулась по предплечью, та самая, откуда когда-то извлекли чип, будто никогда не существовала. Йеджи касалась её рукой, и плоть мгновенно затягивалась. Но вдруг — туман. Густой, вязкий, как дыхание чужого мира. Он налетел стремительно, скрывая всё, стирая очертания, пряча лица. — Стой! — выкрикнула Рюджин, голос её эхом растворился в молочной пелене. Сквозь завесу она услышала тихий смех — хихиканье, знакомое и тревожно ласковое. — Эй, Рюджин, — отозвалась Йеджи где-то впереди. Шин потянулась рукой – дрожащие пальцы коснулись пустоты. Йеджи уже исчезала, как пар, как сон, как то, что слишком хорошее, чтобы быть правдой.       Рюджин резко проснулась, всхлипнув и сев на месте, будто воздух внезапно стал тяжёлым. Сердце бешено колотилось и грудь вздымалась.       Рядом тихо посапывала женщина в кресле. Лёгкий свет фонарей мелькал за окном поезда, разрезая ночную темноту тёплыми бликами. В купе пахло пластиком, кофе и дорогой кожей.       Рюджин медленно вытащила телефон, прищурившись на экран. До пункта назначения – ещё час пути.       Она откинулась назад, провела рукой по лицу и вздохнула.       «Ну и сон...» — с усмешкой подумала Шин, но внутри было странное чувство, будто её сердце всё ещё сжимала чья-то рука, тёплая и знакомая.

Заметка №10

Надеюсь, что смерть коснётся меня быстрее, чем ты, химера.

      Рюджин стояла на набережной Ниццы, вцепившись пальцами в холодные металлические перила, пока ветер рвал её волосы и шептал о том, что уносится навсегда. Море было спокойно, почти насмешливо — его волны неторопливо лизали камни, словно знали: люди приходят и уходят, а оно остаётся.       Её дыхание выбивалось на фоне общей тишины – хрипловатое, почти уставшее. Она смотрела прямо перед собой, туда, где вода сливалась с небом, где гуляющие пары держались за руки и, кажется, верили, что смогут дожить до весны. Рюджин – нет.       Серые облака размазывались по небесному полотну, медленно, как тушь по мокрой бумаге, и глухо бормотали сквозь рваный ветер. Казалось, будто небо злится, а может, просто устало.       В груди было пусто. Не больно. Не тяжело. Просто… пусто. Как комната, где только ободранные обои и лампа без света.       «Почему я всё ещё не могу признаться себе, что… могу любить?» — подумала она, и невольно перед глазами всплыла Йеджи.       Её кривая улыбка, нахмуренные брови, эти глаза, в которых всегда – чуть больше, чем просто злость.       Первая любовь? — Рюджин коротко усмехнулась. — Если только первая головная боль.       После удаления чипа ей стало легче дышать. Угрозы прекратились, телефон больше не вибрировал от сообщений, наполненных ядом. Остались только сухие, бездушные отчёты от начальства. Да и к ним она уже почти потеряла интерес.       Но даже без давления, без заданий и высланных координат – внутри ничего не изменилось.       Как будто чип был не в теле, а в сердце. И вырезать его до конца не вышло.       Кожаная куртка плохо защищала от пронизывающего ветра, но Рюджин не дёрнулась. Она привыкла к холоду.       Казалось, он жил в ней столько лет, что стал привычным, почти домашним.       Она слегка наклонилась вперёд, вглядываясь в горизонт, где линия между небом и морем дрожала, словно не была уверена, существует ли вообще.       Всё внутри было таким же расплывчатым.       И почему так пусто?

***

      В университете, под пыльным куполом библиотеки, стояла гробовая тишина. Даже дыхание казалось громким, а шелест страниц отдавался эхом, словно звук падающего перышка на мрамор. Йеджи сидела в углу между двух стеллажей, уткнувшись в книгу, которую читала уже в третий раз и не потому что было интересно, а потому что мысли шарахались от одного к другому, как пьяные голуби на крыше. Она вяло облокотилась на холодную каменную стену, опуская глаза к строчкам, которые с каждой минутой размывались всё сильнее.       И вдруг — шлёп.       На её плечо легла чужая ладонь, тёплая, неожиданная и слишком уверенная. Йеджи вздрогнула, чуть не уронив книгу, и дёрнулась, как кот, на которого капнула вода.       — Ты хоть в курсе, что те фотографии – фейк, а голосовое вообще подделка? — прозвучал голос над ухом, сухой, как мел. — Вроде в телефоне постоянно сидишь, а не знаешь, что даже голос можно сгенерировать? — Черён стояла, скрестив руки на груди, и выглядела как правозащитница, только без таблички «Свободу здравому смыслу».       Рядом с ней мрачно возвышалась Лия, будто телохранитель в плохом настроении. Губы поджаты, руки в карманах, а глаза прищуренные, как у человека, увидевшего абсурд в чистом виде.       Йеджи, ещё не придя в себя от словесного шлёпа по щеке, переводила взгляд то на одну, то на другую, словно следила за теннисным матчем, где мячом была её самооценка.       — Ты ведь скучаешь по ней, — вдруг сказала Лия, наклонив голову набок, как щенок, у которого отобрали игрушку.       — Я?.. Да ни за что… — пробормотала Йеджи, но голос её предал. Он был слишком дрожащим, слишком мягким, слишком не-"пофиг". Словно бы «ни за что» было написано на картонке, а не выгравировано в камне.       — Ага, щас, — поджала губы Черён. — Рюджин бы в жизни не стала ржать над твоими комплексами. Просто кому-то было выгодно вас стравить. Люди нынче злые, кстати, — она пожала плечами, — И технически подкованные.       У Йеджи внутри всё перекосилось. Желудок сделал сальто, сердце — подкатилось к горлу, а мозг выдал короткое сообщение: «Пиздец. Я настоящая идиотка».       Йеджи резко нырнула рукой в карман джинс, выудила телефон и, дрожащими пальцами, попыталась открыть мессенджер. Лента грузилась мучительно медленно. Она уже прикидывала, как извинится, как признается, как напишет простое «прости», но...       На экране высветилось «Вы не можете отправить сообщение этому пользователю».       Заблокирована.       Йеджи застыла. На секунду её лицо превратилось в гримасу беззвучного крика, будто ей дали пощечину именно тем поддельным голосовым.       Она стиснула губы, медленно подняла взгляд на Черён, и сдавленно, почти шепотом, сказала:       — Напиши ей, пожалуйста… скажи, что я действительно сожалею. Ну, правда. Это не то, что я хотела... Я просто...       — Угу, — перебила Черён, закатив глаза, — В первый и последний раз играю в почтальона. У меня, между прочим, репутация. Я вообще-то учёный-мудрец. А не голубь с запиской в клюве.       — Боже, Черён, хватит уже! — выдохнула Йеджи, прикрывая лицо ладонью. — Мне и так... неловко.       — Хорошо-хорошо, не ной, — с усмешкой махнула рукой Черён. — Но ты реально повелась на голосовое? Что дальше: письма от "настоящего Папы Римского"? Надо тебе тикток запретить.       — Убей меня... — простонала Йеджи, уткнувшись лбом в книгу.       — Не-не, тебя уже социальные сети сделали, — хмыкнула Черён, а Лия тихо фыркнула.

***

Заметка №11

Я так и не отдохнула от неё. Даже когда её не было рядом, она всё равно продолжала жить во мне — шёпотом в голове, насмешками в снах. Без её язвительных подколов и ледяного взгляда стало будто… пусто. Привыкла. Слишком.

Всё должно было быть наоборот – это у меня миссия, сломать её изнутри, не у неё – распотрошить мою психику. Иронично, правда? Смешно, как быстро меняются роли. Как легко потерять контроль, когда начинаешь чувствовать.

27 декабря       Каникулы подходили к концу. Рюджин стояла на перроне, закутавшись в старый шарф, который пах домом и зимней пылью. Под ногами скрипел снег, превращённый в ледяную кашу. Где-то вдалеке, за гулом голосов и тяжёлым рокотом прибывающего поезда, играла новогодняя мелодия из динамиков, та самая, что каждый год раздражает, но всё равно цепляет за что-то в груди.       Она не планировала возвращаться раньше. Не потому, что соскучилась. Ей просто надоело прятаться от воспоминаний, а ещё, билеты на другие дни стоили дороже.       Чем ближе приближался поезд, тем сильнее внутри ощущалась тяжесть именно та, что липнет к рёбрам, когда ты не до конца понимаешь, чего боишься: встречи с городом, с ней или с самой собой.       Рюджин поставила чемодан рядом с лавкой и села, закинув ногу на ногу. Из динамика хрипло объявили прибытие поезда на платформу №3.       «Париж…» — произнесла она про себя, словно пробуя это слово на вкус. Оно больше не казалось романтичным.       Больше не пугало.       Теперь это просто место, где остались незаконченные разговоры. И одна чертовски сложная девчонка с пронзительными глазами.

***

      Вернувшись в общежитие за считанные минуты до прихода комендантши, Рюджин тут же наткнулась на Черён, которая тут же обняла её с неожиданной силой.       — Нас заставили драить всю общагу, — пожаловалась та, шмыгнув носом, — А Йеджи, между прочим, с такой миной мыла и твои полки тоже… Ну ладно, я к себе, а то Сынмин проспорил мне шоколадные печеньки из той самой кофейни, помнишь? Нашей любимой.       Рюджин не удержалась, уголки губ дрогнули, и она слабо махнула вслед Черён, которая, сияя, почти в припрыжку исчезла за поворотом коридора. На мгновение стало по-домашнему тепло. Но лишь на мгновение.       Шин выдохнула. Остаться одной означало: вновь столкнуться с Йеджи.       Йеджи извинилась. Не напрямую. Через Черён. Сама Рюджин не отвечала — не то чтобы из гордости, просто... морально не могла. Казалось, стоит только прочитать её имя в сообщении и всё рухнет. Её собственные чувства скомканные, острые, неразрешённые – всё это вставало в горле комком.       Она остановилась перед дверью. На секунду замерла, затем аккуратно потянула ручку вниз. Щелчок. Дверь со скрипом поддалась, впуская в комнату приглушённый свет коридорной лампы.       Йеджи сидела на своей кровати, сгорбившись, локти - на коленях, пальцы сцеплены в замок. Она даже не подняла головы. Волосы у неё за последние недели заметно отросли, небрежно свисали на лицо, скрывая его. Что-то в этом виде было до боли знакомо, и в то же время – чуждо.       Рюджин сделала шаг внутрь, будто переступая границу между «до» и «после».       — Рюджин, — сказала Йеджи. Голос у неё был тихим, хрипловатым. Она резко выдохнула, как будто с трудом решилась на эти слова: — Прости меня.       Повисла гнетущая пауза. В этой тишине слышно было, как где-то за окном проехала машина, как щёлкнул термостат в батарее.       Рюджин не подняла взгляда. Не хотела. Не могла. Слова вязли в горле, будто язык прилип к небу.       Как простить? И за что именно? А главное – кому она на самом деле хочет сказать «прости»?       — Хорошо, — отрезала она, будто чужим голосом. Сухо. Без интонации.       Йеджи, кажется, ожидала чего-то другого. Она вскинулась, скрестив руки на груди и с каким-то обиженным фырканьем произнесла:       — Зануда. Хоть бы искренне сказала.       — А ещё что мне сделать? — сорвалось у Рюджин. Голос её дрожал от сдержанного раздражения. — Обнять тебя? Сказать, что всё нормально? Когда ты всё время на меня срываешься без повода. Ты хоть раз можешь просто... быть человеком?       Впервые за всё время она посмотрела на Йеджи. Не исподлобья, не краем глаза, а по-настоящему. В её взгляде не было злости лишь только усталость. И боль.       Йеджи отвела взгляд. Её губы дрогнули, будто она готовилась к прыжку, к признанию, которое нельзя взять обратно.       — Я знаю кое-что, — сказала она медленно, разглядывая свои ладони.       — И что же ты у нас знаешь, Хван Йеджи? — Рюджин вновь посмотрела в сторону, вцепившись пальцами в ремешок рюкзака.       Несколько секунд молчания. Йеджи будто боролась сама с собой. И всё же – произнесла:       — Я ведь твоя миссия.       Мир словно остановился. Всё — замерло. Пространство сузилось до одного момента, одной комнаты, одного человека напротив. Рюджин не пошевелилась. Только сердце ударило – один раз, второй, третий – слишком быстро, слишком громко.       В горле пересохло. На секунду ей показалось, что она не услышала, а придумала это. Потому что не может быть. Потому что не должно быть.       Она медленно подняла взгляд на стену, не в силах повернуться к Йеджи. Не в силах дышать.       Внутри звучала только одна мысль: «Ох, блять…».