Шепот Сатаны

      Высокие окна особняка были открыты настежь, тяжёлые портьеры колыхались от неожиданной, почти потусторонней ночной прохлады. С улицы доносился гул — отголоски только что закончившегося бала Сатаны.       Маргарита сидела в углу просторной гостиной, закутавшись в бархатный плащ и глядя в опустевшее пространство, словно в оцепенении.       Казалось, вокруг неё всё — даже резьба по ножкам стола, отбрасывающего причудливые тени, — было окрашено в лунные оттенки.       Воланд стоял спиной к камину, держа тонкую сигарету между пальцами. Маргарита видела, как красная точка тлеющего табака горит неровно, подрагивая в его руке.       Видимо, и сам Сатана был поглощён пережитым: бал ещё не отпустил его окончательно, хотя даже его царственный облик выглядел слегка усталым — тёмный костюм слабо поблёскивал бархатным узором, а в чёрных волосах плелись тени.       — Ну что ж, моя королева, — проговорил он наконец, и в глубине его голоса послышались насмешливые нотки, — желание твоё исполнено. Мастер вернулся.       Глаза Маргариты вспыхнули благодарностью, и она вскочила, надеясь, что сейчас Воланд укажет ей, где найти её возлюбленного. Но Воланд лениво покачал головой:       — Не торопись. Мы устроили столь грандиозный приём — дай же ему хотя бы перевести дыхание.       Он вытянул руку, призывая к спокойствию. И вместо ожидаемых слов воссоединения сказал тихо:       — Пройдись по саду. Там тихо и свежо. Заодно отдохнёшь от шума.       Маргарита почувствовала приступ досады, но сделала книксен , понимая, что спорить с Воландом бессмысленно. Впрочем, она и сама чувствовала себя выжато, словно лимон: голова гудела, воспоминания о бале накатывали вспышками ослепительных красок и бессвязных голосов. Она лишь кивнула, не в силах произнести ни слова, и медленно вышла, оставив Воланда наедине с собственными планами.       Слышно было, как шаги Маргариты стихли вдали. В наступившей тишине Воланд поднёс сигарету к губам, затянулся и повернулся к двери, ведущей в соседнюю комнату.

***

      Мастер появился на пороге так бесшумно, что поначалу казалось — это всего лишь колебание воздуха у багровой портьеры. Он был одет в простую рубаху и брюки, волосы слегка растрёпаны. Казалось, в его глазах застыла тревожная неуверенность — будто он ещё не до конца верил, что выбрался из плена небытия.       Воланд пригласил его жестом приблизиться — спокойным, властным движением кисти. На лице Мастера мелькнуло смущение: он ожидал увидеть Маргариту в первую очередь, но, видимо, догадался, что она удалена не случайно.       — Не бойся, — сказал Воланд негромко, выдыхая тонкую струйку дыма. — Тебе не угрожает опасность. Здесь только я да ты.       Мастер подошёл ближе, обводя комнату робким взглядом. Он заметил стол с недопитым вином и несколько гранёных бокалов, уцелевших после шумного веселья. Тяжелые канделябры, подсвечники и следы таинственного застолья, в котором участвовали столь странные и жутковатые гости, всё ещё напоминали о прошедшем бале.       — Я… — начал он, запинаясь и подбирая слова, — благодарен вам. Но где Маргарита?       Воланд резко затушил сигарету в хрустальной пепельнице и подошёл ближе к Мастеру, не отводя от него глаз.       — Она здесь, в саду. Но сейчас я хотел бы поговорить с тобой. О нас.       Голос у него звучал необычно мягко, почти негромко. Мастер почувствовал, как внутри всё сжимается от необъяснимого трепета. Сатана ли перед ним? Или лишь олицетворённая тень человеческих желаний? Невозможно было понять.

***

      — Ты ведь долго был во тьме, — Воланд обошёл вокруг Мастера плавным шагом, словно изучая его. — Знаешь, что там, с другой стороны? Пустота или, может быть, новые возможности?       Мастер невольно отвёл взгляд, припоминая горькие страницы, что прожигали его сознание в полном безмолвии.       — Тьма… не приносит ни покоя, ни облегчения. Она лишь отражает собственные страхи, — тихо ответил он.       Воланд легонько дотронулся до плеча Мастера. Это прикосновение показалось неожиданно тёплым.       — Ты испуган. Но ведь в тебе есть что-то, что приманивает… — Он прищурился: — меня.       Секунды дрожали, словно налитые смолой, пропитанные электричеством, искажённым светом ночи. Мастер выдохнул с тяжёлым облегчением, чувствуя, что всё это невероятно: стоять сейчас, в послебальной тишине, в комнате, где тени шевелятся, как живые.       — Не знаю, чего вы ждёте от меня, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала смесь страха и любопытства.       В ответ Воланд лишь улыбнулся уголками губ — смешение насмешки и тёплого приглашения.       — Просто доверься. Позволь мне провести этот вечер с тобой. Маргарите не о чем беспокоиться: я обещал её счастье, но сегодня твоё внимание нужно мне.

***

      Воланд протянул Мастеру сигарету и сам закурил ещё одну. Мастер колебался, но взял её и глубоко затянулся, словно вдыхая ускользающую реальность. Едкий дым в висках — и тут же перед глазами встали полузабытые воспоминания из старой, ещё до сумасшедшего дома, жизни: знакомые запахи табака, скрипы дощатого пола на лестнице старого дома…       — Ты ведь понимаешь, что твои раны ещё не затянулись? — Воланд говорил негромко, почти шёпотом. — И душевные, и те, что ты обрёл, когда тебе никто не верил.       — Я не прошу о лекарстве, — выдохнул Мастер. — Но, чёрт возьми, я устал… до самых глубин себя устал.       — Знаю, — тихо сказал Воланд. И в голосе его почему-то звучала странная смесь сострадания и жёсткости. — В этой усталости есть твоя сила. Ты писал правду и получил за это раны. Мне это нравится. Правда, которую изгоняют — она всегда прекрасна.       Мастер почувствовал на губах привкус табака, смешанного с горечью. Странно было слышать слова об одобрении именно от Воланда — существа, которого принято считать воплощением зла. Но, возможно, именно поэтому он и мог признать правду такой, какова она есть.

***

      Постепенно сигарета у Мастера догорела; он опустил руку, и Воланд мягко забрал окурок, не отводя взгляда. Мастер понимал, что происходит: медленное, чувственное сближение, в котором нет места резким движениям или грубой страсти. Напротив, тут витал призрак тонкой, завораживающей игры. Воланд умел скользить в чужую душу, как ночной ветер в открытую форточку.       Он приблизился почти вплотную, и Мастер ощутил, как от хозяина бала исходит таинственное тепло. Ночная прохлада теперь не имела значения: каждое слово звучало тише, дыхание становилось тяжелее. Взгляд Воланда, глубокий и бездонный, слегка мерцал, будто в нём отражались непостижимые бездны.       — Скажи, Мастер, — прошептал Воланд, склоняясь к самому уху, — ты готов принять что-то иное, кроме света Маргариты?       Мастер с трудом сглотнул, чувствуя, как внутри всё будто стягивается в тугой узел. С одной стороны, у него была любовь, светлая и сильная, вопреки всему. С другой стороны — перед ним стоял Воланд, равный лишь себе.       — Я не знаю… — прошептал он, и в этом признании звучала и слабость, и честность.       — Зато я знаю, — ответил Воланд, касаясь губами шеи Мастера.       Мастер вздрогнул, не столько от страха, сколько от неожиданно приятного, обжигающего чувства. Тёплое прикосновение Сатаны… Кто бы мог подумать? Но разве не сама жизнь полна абсурдных противоречий?       Секунды тянулись; в этой полутёмной комнате за широкими окнами наползали тучи, неся с собой предутренний ветер. Огни свечей колыхались, и их пляшущие отблески скользили по тканям, по лицам, по полу, словно подчеркивая тайную близость.

***

      Никто не видел, как Воланд, обняв Мастера, повёл его к тяжёлому дивану, скрытому за бархатными портьерами. Тень скользнула по стенам: Мастер, робко, но безотказно отдался его объятиям. Руки Воланда ласкали, одновременно успокаивая и пробуждая что-то новое, непривычное, полное риска.       Мастер почувствовал, как ему не хватает воздуха, словно задыхается от прилива эмоций — но это была особенная, почти болезненно-сладкая волна. Он прикрыл глаза, позволяя темноте погрузиться в сознание, и только слышал негромкие, насмешливые, но в то же время нежные шепоты Воланда на ухо.       — Расслабься. Твои страхи принадлежат дню, — произнёс Воланд, и его голос теперь звучал откуда-то совсем рядом с сердцем. — А ночь, она только наша.       В неравномерном, словно дрожащем, сиянии свечей их фигуры сливались в единую, пульсирующую тень: безмолвный обет, что всё происходящее — только для них двоих. Воланд мягко прижал Мастера к тёплой спинке дивана — бархат зашуршал, будто вздохнул, — и чуть откинулся, изучая лицо подрагивающим огоньком зрачков.       Пальцы Сатаны двинулись вверх по рукаву рубахи, будто ощупывая текстуру самой кожи под тонкой тканью; каждое движение было медленным, размеренным, как замер сигаретного дыма в лёгких. Ткань распахнулась — пуговицы поддались беззвучно, и холодный ночной воздух скользнул внутрь, обдав разгорячённую грудь Мастера. Тот, затаив дыхание, вслушивался в собственный бешеный пульс: в висках стучало, как молоточки на пишущей машинке, раньше выбивавшие каждую строку его романа.       Воланд наклонился, касаясь губами обнажённой ключицы; тёплая влага дыхания встретилась с прохладой кожи, и Мастер невольно выгнулся навстречу. Его ладони, дрожащие, нашли опору на плечах Воланда — бархат пиджака оказался на удивление живым, почти дышащим, как сама ночь.       — Расслабься, — прошептал Воланд снова, и бархатный тембр голоса прокатился вдоль позвоночника горячей искрой.       Его ладонь опустилась ниже, — никакого размаха, только задумчивое поглаживание, — будто проверяя, где кончается страх и начинается чистая потребность.       Вздохи становились громче: сперва осторожные, выдох за выдохом, затем пересыпались тихими стонами, когда Воланд языком очертил тонкую дорожку от яремной впадины до мочки уха, не задерживаясь, но оставляя ощущение огня. Мастер выдохнул глухое «да…», и это слово, упавшее на губы Воланда, отозвалось лёгким прикусыванием нижней губы — сладкой вспышкой боли, обернувшейся приливом тепла во всём теле.       Они двигались в такт, словно давно выученному танцу: Воланд задавал размер, Мастер бесповоротно следовал. Стянутые за ночь пуговицы звякали на паркете, когда рубаха сползла, оставив плечи открытыми. Кожа под ладонями Воланда становилась горячее с каждым новым прикосновением, влажная от тонкой плёнки пота; пальцы легко соскальзывали, будто по стеклу, и каждый такой скользящий жест отзывался в животе сладостной теснотой.       Сигаретный дым клубился под потолком, смешиваясь с запахом свечного воска и чуть-горького ладана. Мастер чувствовал во рту привкус табака, вина и по-дьявольски тёплых поцелуев Воланда; язык касался языка — и в этом соприкосновении не было поспешности, только ленивое, прожигающее терпение.       В какой-то миг Воланд прижал ладонь к пояснице Мастера, подтягивая ближе, и тот внезапно осознал: между ними не осталось воздуха. Их сердца били в одной клетке — тугой, предутренний барабан. Воланд чуть отстранился, чтобы взглянуть в глаза: в этих холодных, иссиня-чёрных глубинах мерцала не только власть, но и удивление — будто даже Сатана не ожидал, что смертный способен отвечать такой же раскалённой отдачей.       Ночные часы продвигались вперёд; свечи сгорали, стекая по серебряным подсвечникам густыми каплями. Тела двигались медленно, но решительно: напряжение спадало, вновь набирало силу, как волна, подкатывающая к берегу. Где-то на периферии сознания Мастер ещё различал образ Маргариты — тёплый, недвижимый, почти утренний. Но запах кожи Воланда, вкус полоснувшей по губам крови от слишком крепкого поцелуя, жар, рассыпавшийся в нижних конечностях — всё это стирало границы, делая любую вину странно лишней.       И когда, наконец, вспотевшие ладони переплелись в окончательном, едва держимся-на-поверхности объятии, дрожь прокатилась по обоим — как раскат грома, предваряющий летнюю грозу. Им не требовались слова: шорох бархата, приглушённый хрип дыхания, мерное постукивание сердца под ребрами заменяли целые тома объяснений.       Только чуть позже, когда самые низкие угли в камине угасли и первый холодный луч рассвета, встрепенувшись, полил прозрачное стекло окон, Мастер откинул голову, пытаясь втянуть дрожащий воздух. Воланд, обнимая его за плечи, всё ещё держал ладонь на груди, будто прислушиваясь к отголоскам своей собственной, чужой теперь, истины. Их кожа всё ещё дымилась теплом ночи, в веках стыла усталость, но внутри — ни сожаления, ни стыда, только плотное, неразрывное чувство прожитой до конца тайны, о которой никогда не узнает даже преданная любовь Маргариты.

***

      Когда первая бледная полоска рассвета появилась на горизонте, в комнате уже почти не горели свечи. Пахло чуть горьковатыми ароматами ночных благовоний и холодным табачным дымом. Воланд всё так же был рядом с Мастером, что-то тихо рассказывая — может быть, сказки о том, как мир устроен на самом деле. Мастер лежал, прислонившись к нему, а шёлковый подголовник дивана чуть сползал вниз, будто и он устал за ночь.       — Я хочу к ней… — неуверенно проговорил Мастер, когда солнце едва наметилось за окном.       Воланд тихо улыбнулся и коснулся пальцами виска Мастера, отбрасывая со лба сбившуюся прядь волос.       — Конечно. Я сдержал слово: ты с ней будешь счастлив, ведь именно ради этого всё было задумано.       Мастер приподнялся, бессильно потёр глаза, чувствуя, что тело ломит от странной ночи. Но внутри уже поселилось новое понимание: он будто прикоснулся к бездне, и теперь не мог принадлежать одному лишь солнцу. Часть его, как ни крути, останется в этой комнате, среди высоких окон и ветерка, колышущего тяжёлые портьеры.       Воланд не стал удерживать его: он лишь помог Мастеру подняться и легко коснулся спины в прощальном жесте, полного скрытой иронии и тихой благосклонности.       — Иди к ней, — сказал он, и голос звучал ровно. — Наша ночь остаётся между мной и тобой.       Дверь бесшумно открылась, впуская мягкий полусвет нового дня. Мастер, слегка шатаясь, вышел в коридор, где лиловые тени и редкие блики утреннего солнца играли на стенах. Где-то на выходе из особняка ждала Маргарита — верная и преданная, с тёплым волнением в глазах. Но только Мастер знал: что-то уже изменилось. И вот эта перемена, рана или дар — станет частью их общей жизни, о которой она никогда не догадается до конца.       А в гостиной, над дымящейся пепельницей, по-прежнему стоял Воланд, полувоздушный, полутёмный, с чуть насмешливой усмешкой на губах. Словно в подтверждение своих тайных замыслов, он затянулся очередной сигаретой, выпуская дым в распахнутое окно. И, провожая взглядом Мастера, тихо прошептал, скорее самому себе:       — Да, это и есть та истина, которая прячется в каждом из нас.