Мы смотрим друг на друга с матерью разочаровано

Оскар отчетливо помнил тот день — тогда впервые взгляд его матери изменился при виде него. Это была поздняя осень. Как обычно, маленький Вотермил еле-еле встал с теплой постели, попрощавшись с мягким одеялом и поплелся чистить зубы. Запах мятной пасты щипал глаза, и поэтому, плеснув холодной водой в лицо, потопал обратно в светлую детскую. Шлепая босыми ногами по полу, Оскар резко тормознул, заметив непривычно грустную маму, пристально наблюдающую за ним. — Мам? — тихо позвал он хриплым ото сна голосом. Она не ответила, лишь посмотрела как-то испуганно и еле заметно покачала головой, развернулась, уходя в глубь дома. Из открытого окна дул холодный ветер, вороша и так непослушные волосы. Оскар сидел на краю своей кровати, уставившись в пол. В комнате царила тишина, лишь изредка доносился звук капающей воды из не до конца закрытого крана в ванной. Мальчик, которому едва исполнилось семь, чувствовал, как это молчание давит на него, словно тяжелая пелена. Он знал, что в этой тишине прячется его собственная ненависть, и она была так же холодна, как и стены его комнаты. Каждое утро он вставал перед зеркалом и смотрел на отражение, которое вызывало у него тошноту. Его лицо — точная копия лица отца: те же угловатые скулы, тот же острый нос и глаза, полные мрачного блеска, линия подбородка, упрямый изгиб губ, даже взгляд, пронзительный и холодный, как сталь. Оскар ненавидел эти черты, ведь они напоминали ему о том, кого он никогда не хотел бы стать. Мать, глядя на сына, словно видела не его, а призрак своего мужа. В ее глазах он читал немой укор, смешанный с безграничной любовью и болью. Каждый раз, когда она проходила мимо, Оскар чувствовал её взгляд — холодный и полный неприязни. Она старалась не смотреть ему в глаза, и это было как нож в сердце. С возрастом Вотермил понимал: он стал для неё постоянным напоминанием о том, что она потеряла. Шанс на хорошую, счастливую жизнь. И с каждым днём ненависть к себе росла. Оскар не мог избавиться от мысли, что с каждым годом он всё больше становится копией своего отца. Однажды, в порыве отчаяния и безысходности, он схватил острый предмет и провёл им по лицу. Боль была острая и моментальная, но она принесла ему облегчение. Он смотрел на кровь, капающую на пол, и думал о том, что, возможно, это единственный способ избавиться от той ненависти, которая разъедала его изнутри. Он хотел стереть с лица те черты, которые были ему так ненавистны. Но вместо этого он лишь оставил на своём лице шрам — постоянное напоминание о борьбе с самим собой. Теперь это было не только отражение отца, но и след его собственных страданий. И только тогда Оскар понял, что не сможет убежать от своего наследия: оно всегда будет с ним. Он опустился на край холодной кровати, впервые за долгое время почувствовав, как слезы катятся по лицу — они смешивались с кровью, больно, щиплет. Но в этот момент он почувствовал себя живым. Отражение в зеркале становилось его личным кошмаром. Оскар ненавидел каждую линию, каждый изгиб, каждую мельчайшую деталь, напоминавшую о человеке, которого он презирал больше всего на свете. Он часто ловил себя на том, что прокручивает в голове тот злополучный день переворота. Если бы тогда… Если бы отцу не удалось выжить… Но он выжил, оставив после себя лишь выжженную землю и ненависть, впитавшуюся в кровь сына. Мысль о смерти отца должна была приносить облегчение, но вместо этого она лишь множила вину и отвращение к себе. Как он мог желать смерти собственному отцу? Он был чудовищем, таким же, как и тот. Каждый его жест, каждая фраза, брошенная в запале, становились ножом, вонзающимся в израненную душу самого дорогого человека. «Мама» — Оскар так давно не вкладывал в это слово теплоты и радости. Он пытался измениться, стать другим, но гены отца были словно проклятие, преследовавшее его по пятам. Единственным проблеском света в этой тьме был дом Хитклифов. Там, среди шумного хаоса и бесчисленных забот, он находил то, что больше нигде не мог – ощущение дома. Гедеон, язвительный и нелюдимый на первый взгляд, принимал его как родного. Его колкие замечания были своеобразным проявлением привязанности, единственным способом показать, что он не безразличен. Юный Готье, с его застенчивостью и искренней любовью ко всему на свете, заставлял его улыбаться даже в самые мрачные дни. Совсем маленькая Габриэла, с ее заразительным смехом и добрым сердцем, напоминала ему о том, что в мире все еще есть место для радости. Уильям, грозный на первый взгляд мужчина, но всегда готовый выслушать и дать мудрый совет, мог хлопнуть по плечу и искренне похвалить даже за незначительную мелочь. Эти простые жесты значили для него больше, чем все похвалы мира. Но самым ценным даром была Грэйс. Бесценная Хитклиф Грэйс. Ее нежные объятия, запах свежей выпечки и неизменное предложение чая с сэндвичами, возвращали его в детство, в те времена, когда отец еще не превратился в чудовище. В доме Хитклифов он мог на время забыть о своей ненависти, о своем отце, о своем проклятии. Там он был не сыном своего отца, а просто собой — человеком, нуждающимся в любви и поддержке. Человеком, которому еще не все потеряно. С этой мыслью он прикрыл глаза, стараясь заснуть. Тепло тела Гедеона рядом помогало. — Оскар, — его тихий шепот раздался, как выстрел для задремавшего Вотермила, — все будет хорошо. Оскар не ответил. Если Гедеон сказал — значит будет.