Сосчитай мне звёзды

Джисон невообразимый дурак. Глупый. По мнению Минхо, разумеется. И дело даже не в том, что он в очередной раз обрабатывает ему какой-то сомнительный укус на пальце, потому что Джисон, будь он неладен, снова решил, что он бессмертный, и потрогал какую-то отвратительную жужжащую дрянь, к которой нормальному человеку и приближаться не захочется. Они, по мнению Джисона, милые, видите ли. А в том, что Минхо в него влюблен. Безнадежно сильно и давно. А Джисон не видит. Дурак. И стонет еще так высоко и жалобно. А вот не надо пальцы засовывать, куда попало. Минхо хочет дать себе пощечину, когда слышит очередной скулеж, потому что ассоциативный ряд у него довольно конкретный. И пальцы еще эти. — Так, все, не ной, – он звонко шлепает по не прикрытому шортами участку бедра Джисона, – будешь знать. Джисон мгновенно дуется. Еще одна совершенно дурацкая его привычка. Опять же, исключительно по мнению Минхо. Потому что стоит Джисону обиженно выпятить нижнюю губу и начать хлопать своими оленьими глазами, как внутри что-то противно сжимается, и хочется сделать что угодно, лишь бы он не выглядел таким расстроенным. Словно конфету у ребёнка отобрали. И, надо сказать, Джисон прекрасно знает, что делает, и умело пользуется этим, когда, например, выпрашивает что-нибудь у Чанбина – тот готов в ту же секунду купить ему целый мир, лишь бы эти бобы-глаза не смотрели на него вот так. Минхо на это не ведется. — Пойдем, кофе тебе куплю, – ну, или почти не ведется. — И пироженку? – тут же воодушевляется Джисон, стирая с лица любые признаки обиды. — И пироженку, – тяжкий вздох влюбленного слабоволия искусно маскируется под кряхтение от долгого сидения на корточках. *** Минхо живет касаниями. Мимолетными, случайными. Дружескими объятиями. Как сейчас, когда они сидят у костра, а Джисон сидит у него между ног, уютно облокотившись спиной о грудь. Тепло. Голова Джисона покоится у Минхо на плече, а его волосы иногда щекочут лицо, когда он смеется и вертится. Свои вечно холодные руки Минхо греет в переднем кармане толстовки Джисона, обнимая. Так можно. Так безопасно. На какую-то очередную глупую шутку Хёнджина Минхо тихо фыркает, утыкаясь носом в ухо Джисона. — Щекотно, хён, – тот съеживается и хихикает. Минхо теперь целенаправленно дует в ухо еще раз. Не из вредности, а чтобы все это выглядело не так интимно. Это уже привычка – любое действие, которое потенциально может вызвать вопросы, возвращать в дружеское русло. Впрочем, они давно не вызывают ни у кого вопросов, слишком все привыкли, что они бесконечно находятся в каком-то своем пузыре, где любые правила и границы чересчур размыты и понятны только им двоим. И все же Минхо никогда не теряет бдительности. Старается не терять. Минхо ловит через пламя костра взгляд Чана. Не выдерживает, поворачивается к рассказывающему какую-то нелепицу Чанбину. Потому что Чан знает. Нет, конечно, он не знает наверняка, потому что Минхо никогда никому ничего не говорил, но Минхо уверен – Чан знает. Видит. И его этот проницательный сочувствующий взгляд просвечивает его насквозь словно гребаный рентген. Поездка в глэмпинг на выходные – тоже идея Чана. Чтобы выдохнуть, чтобы не потерять связь. Чтобы просто побыть людьми. Обычно для восстановления внутреннего баланса Минхо всегда выбирает поездку в Японию – от полутора до трех часов лету, и он там, где отдыхает душа. Хочешь – сливаешься с толпой на шумных улицах Токио, а хочешь – очищаешь разум и тело на горячих источниках в Саппоро. Япония всегда остается для него местом силы. Но Чан настоял, что в этот раз им всем нужно провести несколько выходных дней вместе, и Минхо не стал спорить. К тому же глэмпинг оказался неплохим решением, несмотря на то, что Минхо бы предпочел настоящий поход куда-нибудь в горы с палатками. Но и делюкс палатки с туалетом, настоящей кроватью и кухней оказались очень даже ничего – отличное совмещение комфорта со всеми прелестями отдыха на природе в виде леса, свежего воздуха, костра и барбекю. — Я, кстати, с Хёнджином поменялся. — Что? – Минхо выныривает из своих мыслей и опускает озадаченный взгляд на Джисона. — Ну, в смысле спальное место. Буду спать с тобой. — Эм… Зачем? — Чанбин сильно храпит, когда выпьет, а он пьет уже третью банку пива. Минхо переводит взгляд на довольного раскрасневшегося Чанбина, потом на Хёнджина. Вероятно, взгляд его что-то да говорит, потому что этот хорек заметно напрягается, но явно не понимает, что он сделал не так, от чего выражение его лица становится до ужаса глупым и смешным – Минхо обожает этот вид издевательств над ним. Потом он возвращает свое внимание к Джисону и… Блять. Это будут очень сложные выходные. Потому что Джисон смотрит. Смотрит так, что иногда Минхо начинает казаться, что он что-то пытается этим взглядом сказать. Конечно, все это чушь собачья, ведь он постоянно пялится на него с момента, как впервые увидел. Но иногда… В общем, Минхо кажется. Ему бы, конечно, хотелось поверить, что это может быть правдой хоть на секунду, но он точно знает, что это не так. — М-м, ладно. — Ты против? – Джисон хлопает глазами, явно неудовлетворенный реакцией. — Нет, иначе я бы сказал. Минхо требуется вся выдержка мира, чтобы казаться безразличным. Казалось бы, он давно привык к тому, что его личное пространство – это автоматически личное пространство Джисона. И спали вместе они уже тоже десятки раз, это никакая не проблема. Просто почему-то иногда это сложнее, чем обычно, и сегодня Минхо ощущает себя на пределе. Почему-то именно сегодня собственные чувства и все это накопленное годами отчаяние ощущаются особенно остро. — Хорошо, – Джисон выдыхает ему куда-то в шею и снова расслабляется в его руках, прикрывая глаза. – Хочу спать, хён. Боже, он ведь даже не понимает, что с ним делает! Слепой котенок, который ласково тычется носом, но не видит всей той агонии, в которой Минхо живет ежедневно. А у него внутри все цепенеет и от этого сонного «хён», и от теплого дыхания на своей коже, и от того, каким нежным и беззащитным он выглядит в этой огромной уютной толстовке, и от того, насколько правильно ощущаются собственные руки вокруг его крошечной талии. Если бы Минхо мог, он бы завыл. — Пойдем, – это все, что получается выдавить из себя. Еще одна дурацкая особенность Джисона, и по совместительству самая мучительная для Минхо, – это то, что стоит ему почувствовать себя комфортно с человеком, как из него испаряется любой намек на стеснительность и сдержанность. Он легко будет ходить перед вами голым, бесконечно лезть с обнимашками и поцелуями, трогать, садиться или ложиться на вас, вываливать кучу рандомной информации из головы, задавать неожиданные вопросы и вообще быть настолько шумным, прилипчивым, непосредственным и тактильным, насколько возможно. А с Минхо он не просто чувствует себя комфортно – он доверяет ему настолько, что, возможно, никто еще не видел Джисона столь естественным во всех своих проявлениях, как он. И Минхо это очень ценит, правда, но… — Мне кажется, меня кто-то опять укусил, посмотришь? – Джисон стягивает с себя толстовку вместе с футболкой и тычет пальцем куда-то в районе поясницы, нелепо пытаясь вывернуть шею и посмотреть сам. Да, Минхо действительно ценит открытость Джисона перед ним, но еще ему вполне себе дурно каждый раз, когда тот перед ним оголяется. Когда это происходит в рамках работы, либо в присутствии других парней, все гораздо проще – можно отвлечься или вообще не думать об этом, потому что голова в моменте занята более важными вещами. Но в такие моменты, как сейчас, когда они только вдвоем, сложно сместить фокус с карамельной гладкой кожи и упругих мышц на что-то другое. Чертова пытка. — Меньше надо лазить во всяких кустах, – Минхо вздыхает и вглядывается в подставленную ему под самый нос спину. Сосредоточенно проводит холодными пальцами по пояснице, от чего Джисон тут же покрывается мурашками. – Царапина. Наверное, футболка задралась, и какая-то ветка зацепила. Не удержавшись, Минхо щипает Джисона за бок, от чего тот взвизгивает и извивается как уж под аккомпанемент злорадного смеха. — Жить будешь. Уснуть до того, как Джисон успеет принять душ и ляжет в кровать, не выходит, хоть Минхо и очень старался. Это точно избавило бы его от необходимости делать вид, что его не беспокоит красивый, теплый и вкусно пахнущий парень у себя под боком. — В общем, прикинь, у кубомедуз по 24 глаза! И это, ну, типа, реально глаза, а не просто похожие на глаза выросты! – впрочем, Джисон в этот раз прекрасно справляется с ролью снотворного, с энтузиазмом рассказывая про очередную животную дичь из его любимых документалок. — Ты, кажется, спать хотел? – Минхо лениво приоткрывает один глаз. — Проснулся, пока в душе был. — Чанбин ведь завтра утром припрется и поднимет на зарядку. — Уверен, он влил в себя еще пару банок пива после того, как мы ушли, а это верный оберег от его спортивной активности по утрам, – Джисон довольно хмыкает и переворачивается на бок, лицом к Минхо. – А ты хочешь спать, хён? И вот он опять смотрит. Так, что у Минхо волосы на затылке шевелятся. — Да. Давай еще пару фактов о кубомедузах, и я точно усну, – он отшучивается, снова выбирая любимую проверенную стратегию. – Спокойной ночи. Джисон возмущенно что-то бормочет, но переворачивается на другой бок и, пыхтя, устраивается поудобнее. — Хён, – раздается шепотом через несколько минут тишины. — М-м? — Обнимешь меня? Минхо молча закидывает руку на Джисона и одним движением придвигает его к себе ближе – иногда кажется, что он ничего не весит. Нос утыкается в ароматную макушку, вдыхает родной запах, и тело полностью расслабляется. Сонный мозг Минхо не хочет думать о том, что правильно, он просто хочет немного поддаться моменту вопреки всякому здравому смыслу. Джисон немного ерзает, прижимаясь еще ближе, и тоже как будто обмякает, шумно выдыхая. *** Утро приносит прохладу, невесомое касание нежных губ к шее и громогласное: — Да, ну, господи боже мой, почему это всегда я?! – голосом Чонина. Минхо моментально подскакивает в кровати, сбрасывая с себя сон и руки Джисона. Чонин уже спешно выходит из их палатки, бормоча что-то про скорую слепоту и еще что-то про завтрак. Сложно сказать, чему именно стал свидетелем их младшенький: тому, что они слиплись во сне как две рисовые клецки или… А что это вообще было? Минхо смотрит на разнеженного ото сна Джисона, который выглядит максимально растерянным в попытках сфокусироваться хоть немного. Нет, это бред какой-то. Скорее можно поверить в то, что Минхо это приснилось, что происходит далеко не впервые, чем то, что Джисон зачем-то поцеловал его в шею. — Что случилось? – поток хаотичных мыслей перебивает низкий, шершавый спросонок голос Джисона. Минхо наконец оживает, берет телефон и очень удивляется бодрым 10 с копейками на циферблате. Это очень на него не похоже, ведь он – жаворонок до мозга костей, человек утра или как там принято называть тех, кого недолюбливает половина мира, потому что они способны вставать без будильника и страданий в промежутке с 6 до 7 утра. — Кажется, мы проспали завтрак. *** Совершенно невозможно сосредоточиться. Минхо ест на завтрак заботливо оставленный Чаном кимбап и не чувствует вкуса. Играет с парнями в мяч и понимает, что его тело двигается на автомате и природных рефлексах. Помогает Сынмину с обедом, даже лепит Джисону на руку очередной пластырь на очередной порез – ей-богу, как можно вообще быть настолько безалаберным, – и все же он далеко. Настолько, что в какой-то момент его все-таки ловит Чан, отводит в сторонку и испытывающе заглядывает прямо в душу. — Расскажешь? — Даже не пытайся, сегодня ты не лидер, – огрызается, потому что не готов вот так вот с бухты барахты душу выворачивать. — Когда я не лидер, я все еще твой друг. Минхо совестно, но иначе никак. Он просто не знает, что сказать. Прости, Чан, но я влюблен в своего лучшего друга и коллегу? Мне кажется, я схожу с ума? Минхо не может так с ним поступить, хотя, кажется, что Чан вовсе не удивится, если услышит подобное. Наверное, в следующий раз просто стоит поехать в Японию или к родителям в Гимпо. В жопу эти ваши неофициальные тимбилдинги, потому что… Потому что Джисон. 24/7 Джисон. Невыносимо. — Все нормально, – врет, конечно. — Минхо, – взгляд Чана на мгновение уходит в сторону, цепляется за тощую фигуру в безразмерном балахоне на корточках, потом возвращается к глазам Минхо и смягчается, – ты же… Ладно. Разберетесь. Разберетесь. Разберетесь?! Серьезно? Чан уходит, по-отечески похлопывая его по плечу напоследок, а Минхо остается в полнейшем ауте. — Манипулятор хренов ты, а не друг, – шипит он себе под нос. В чем они должны разобраться? Если тут и разбираться кому-то, то исключительно Минхо, никаким образом Джисона не приплетая – в конце концов, он не виноват, что его друг гребаный двуличный идиот. И в первую очередь было бы неплохо понять, почему последний месяц его колбасит так, как ни разу за годы до этого? Ведь жил же как-то, давил в себе эти чувства, и даже отлично все получалось, гладенько. И сердце давно не выпрыгивает, и фансервис стал действительно фансервисом, а не попытками украсть толику близости на глазах у тысяч людей. Когда-то Минхо казалось, что он выиграл эту жизнь, нагнул систему, когда из его неспособности обуздать свои новообретенные желания компания своими же алчными щупальцами создала ему отличное прикрытие, а не надавала по голове. Видимо, никто в здравом уме и не мог принять все эти недвусмысленные действия и слова за чистую монету – ну, не будет же популярный айдол всерьез пытаться угробить свою карьеру слухами о своей ориентации. Не в этой стране. Конечно, кто-то из фанатов не повелся. О, сколько эдитов Минхо видел за эти годы, сколько артов разной степени откровенности, сколько теорий прочитал. Кто-то был уверен, что они встречаются со времен предебюта, кто-то находил подтверждения их отношениям с других событий. А Минхо бы и рад, если бы все было так красиво и романтично, как в видеонарезках в Тиктоке, но мало того, что они не встречаются, так он и сам не знает, когда именно вдруг понял, что просто другом Джисон для него уже не является. Что похожие на розовые лепестки губы хочется целовать, а карамельную кожу сжимать и гладить совсем не по-дружески. Тут, кстати, фантазии весьма помогали те самые арты, найденные на просторах Твиттера. Мерзко ли? Да, вполне, но и Минхо живой человек. До недавнего времени Минхо казалось, что он вполне успешно прошел все стадии от осознания до полного принятия своих чувств. Это было долго и сложно, порой невыносимо, но невозможность потерять Джисона в качестве лучшего друга всегда отрезвляла. Всегда возвращала на место выбившиеся из-под контроля эмоции. Что касается самого Джисона… ну, это просто Джисон. Громкий, яркий, дерзкий, требующий внимания – он был таким и в 17, остается и сейчас. Смешно вспоминать, но Минхо очень ревновал поначалу, потому что сложно игнорировать то, как человек, которому ты готов весь мир к ногам положить, лезет ко всем с поцелуями и объятиями. Длилось это до тех пор, пока однажды Чан ему не сказал: «Никто его у тебя не отнимет. Успокойся». И Минхо внезапно действительно успокоился. Потому что это была и остается чистейшая правда: сколько бы Джисон ни пытался заполучить поцелуй Чонина, как сильно бы ни зажимался с Феликсом или Хёнджином, с душой наизнанку он был только для Минхо. Любые его состояния позволено видеть только ему, включая самые темные и уродливые. Минхо ценит это и по сей день, потому что, в отличие от чувств романтических, эти – полностью взаимные. И именно поэтому Джисон-друг всегда будет важнее, чем Джисон-бойфренд. Тем не менее, проблема неожиданно обострившихся чувств оставалась и требовала если не решения, то хотя бы какого-то анализа. Потому что скрывать свое состояние стало сложнее, и даже слепой Джисон уже начинал замечать его отстраненность и попытки снизить количество проводимого вместе времени. А расстраивать Джисона – все равно что ножичком ковырять самому себе сердце. И, наверное, Минхо еще долго бы пытался найти причину, если бы она вдруг не нашла его сама. — Хён, мы тебя потеряли. Голос Джисона раздается над ухом так неожиданно, что Минхо едва не выпрыгивает из штанов и позорно вскрикивает. Он слишком сильно сжимает открытую бутылку с водой в руке и делает шаг назад в попытке не облиться, тут же врезаясь спиной в грудь Джисона. Его руки ловят Минхо за талию, а шею обжигает горячее дыхание. И тут в голове щелкает. Вот оно. — Ты чего крадешься?! – Минхо практически отскакивает от Джисона, смотрит в распахнутые оленьи глаза и тычет ему пальцем в лоб. – Наруто пересмотрел, ниндзя недоделанный? — Я не крадусь, – Джисон тут же надувается, нижняя губа обиженно выпячивается вперед. – Я тебя звал. Дважды. Но ты не реагировал, и я подошел. Сам ты… ниндзя. У Минхо сердце сейчас – наглядное пособие по тахикардии, любой кардиолог неодобрительно покачает головой. Он пытается успокоиться, неловко трет шею и тут же вспыхивает снова, чувствует, как от смущения горят кончики ушей. — Я задумался, – наконец выдавливает из себя безопасную часть правды, – не слышал. Ты меня до чертиков напугал! — Прости, – Джисон выглядит еще более виноватым, да что ж ты будешь делать! — Забей, – он треплет его по волосам, смягчаясь. – Что-то случилось? — Мы тебя потеряли. Ребята у костра жарят мясо. Я… – Джисон нервно жует нижнюю губу – еще одна дурацкая привычка в копилку ко всем остальным по мнению Минхо, потому что он не может не смотреть, – а потом вскидывает взгляд и смотрит так, что у Минхо внутренности скручивает. – Я не хотел есть без тебя. Волновался. Они возвращаются вместе. Это последний свободный вечер в ближайшем обозримом будущем – уже завтра утром они уедут и вернутся к своим расписаниям, где не будет места этой уютной расслабленности. Атмосфера вечера действительно прекрасная: еще не догоревший сентябрь щедро одаривает теплом, в костре трещат сухие ветки, перекликаясь с оживленной болтовней и взрывами смеха друзей, а легкий ветерок разносит по округе запах приготовленного на гриле мяса. Волшебно. И Минхо правда старается абстрагироваться от собственных навязчивых мыслей, вовлекаться в разговоры, шутить и наслаждаться вкусной едой и приятной компанией близких людей. Расслабиться полностью все же не выходит. То и дело Минхо выпадает из реальности, мозг по спирали прокручивает одни и те же удушающие мысли. Джисон, уютно расположившийся под боком, не дает забыть о себе ни на секунду – тянется пальцами к запястьям, роняет голову на плечо, прижимается ближе. Нервирует. Будоражит. Изводит, словно специально. Когда подвыпивший Хёнджин предлагает сыграть в правду или действие, Минхо понимает, что ничего хорошего из этого точно не выйдет. — Это без меня, – он поднимается и нарочито равнодушно потягивается, разминая затекшую поясницу под всеобщий недовольный гул. – Я и так знаю о вас столько, сколько не хотел. — Что, кот, струсил? – ехидно щерится идейный вдохновитель. — Аэрогриль, 180 градусов, 20 минут, помнишь? – Минхо ухмыляется, а остальные взрываются хохотом, когда Хёнджин опасливо втягивает голову в плечи и машет руками. – Вот и славненько. Я пошел. — Ты куда? – Джисон оказывается на ногах почти мгновенно и вцепляется в рукав толстовки. — Пойду, прогуляюсь немного перед сном. Тут есть пешая тропа в лесу, будет неплохо пройтись. — Ночью? В лес? Один? — Мы не в диком лесу, Джисони, меня никто не съест. — Хён, я с тобой, – заявляет Джисон решительно, еще сильнее впиваясь пальцами в ткань рукава, словно боится, что Минхо убежит. Ну вот чего ему не играется в дурацкие пьяные игры, а? Впрочем, на удивление, Джисон даже не притронулся к пиву сегодня, весь вечер потягивая газировку – это Минхо заметил. Как и замечает пристальный насмешливый взгляд Чана, когда они оба прощаются и идут в сторону леса. Вообще-то, Минхо действительно планировал пройтись в одиночестве, чтобы наконец обдумать все свои умозаключения. Спотыкающийся о свои ноги в тусклом свете освещающих тропу фонариков Джисон в его планы не входил. Признаться честно, он очень даже мешал. Потому что думать о поцелуях в шею, когда обладатель губ, эти поцелуи совершавших, шагает рядом, кажется чем-то особенно неправильным. Но Минхо думает. Ведь именно такой поцелуй месяц назад, судя по всему, и стал спусковым крючком, приведшим Минхо в это состояние отчаяния. Выпуск шоу, где они должны были заставить подскочить пульс друг друга, еще даже не вышел, но Минхо сразу знал, что это будет как разорвавшаяся бомба для фанатов их парочки. Потому что от наглости Джисона охренел даже он сам. Минхо помнит, как уверенно сухие теплые губы опустились на его шею, как Джисон немного втянул в себя нежную кожу, как все тело прострелило электрическим разрядом от этого действия. Помнит, как вскочил, и как предательски застучало сердце, выдавая себя с потрохами цифрами на мониторе. Он не разговаривал с Джисоном два дня – спасибо, что вообще сдержался и не врезал ему, как изначально хотелось. Зато разговаривал с менеджерами, пытаясь убедить их не включать этот момент в финальный монтаж выпуска. Все остались глухи к его просьбам, ведь именно такая неоднозначная хрень всегда вызывает наибольший интерес среди фанатов, а в имидж их броманса так и вовсе вписывается идеально. Поэтому Минхо смирился, простил Джисона, который эти два дня молчанки выглядел как побитая собака и таскался за ним с извинениями, и постарался просто стереть этот инцидент из памяти. По крайней мере до выхода шоу, пока этот момент не разлетится по интернету, и от него уже будет не спрятаться. Потому что это больно. То, что для Минхо много лет является самым сокровенным желанием глупого влюбленного человека, для Джисона – шутка. Всего лишь способ вывести его из равновесия, развлечь публику. Конечно, он не может знать, но от этого не легче. И как бы Минхо ни старался, это обнажило все те чувства, которые он так долго убивал в себе и останки которых аккуратно распихивал по черным пакетам в самых дальних уголках своей души подобно маньякам из любимых фильмов ужасов. Теперь, правда, это все больше походило на фильм о зомби апокалипсисе, потому что эти кровоточащие куски отчаянно шевелились и тянулись друг к другу, стремясь снова собраться в единого уродливого монстра внутри него. Тропа выводит их на небольшую поляну посреди леса. Это еще не конец маршрута – на другой ее стороне видно возобновившуюся змейку фонариков, ускользающую в темноту деревьев, но Минхо не хочет идти дальше. Удивительно, даже скорее поразительно притихший Джисон к этому моменту просто молча плетется за Минхо – не ноет, что устал, не причитает, что стер ноги или хочет спать. Сопит, пыхтит, но упрямо идет следом с очень сложным выражением лица. — Устал? – Минхо опускается на траву в середине поляны и внимательно смотрит на Джисона. — Нет, – тот мешком валится рядом и шумно выдыхает. Врет. Минхо хмыкает, ложится на спину, закинув руки за голову, и поднимает взгляд наверх. А там – красота. Небо раскинулось над ним бескрайним черным бархатом, усыпанным крошечными искрами. Звезды мерцают, дрожат, словно от холода, ярко пульсируют, как сердце самого Минхо. Где-то вдали млечная река стелется тусклой дымкой, словно кто-то рассыпал по небосводу серебряную пыль. Минхо не помнит, когда последний раз видел такое чистое и завораживающее звездное небо. Рядом, почти касаясь плечом, лежит Джисон. Минхо чувствует его тепло – слишком остро, слишком близко. Он боится повернуть голову. Боится, что в его глазах Джисон прочтет то, чего не должен был замечать никто, и он сам в первую очередь. То, как он влюблен в него давно, тихо и почти свято. Слишком сильно, чтобы забыть об этом. Слишком глубоко, чтобы признаться. И слишком трепетно, чтобы рисковать потерей самой драгоценной дружбы, что у него есть. Джисон ерзает, двигается ближе, их плечи касаются, и это жжет сильнее огня. Минхо, затаив дыхание, впивается взглядом в небо – величественное, далекое, бесстрастное – и пытается спрятать кипучую тревогу в этой непроглядной черноте. Чувства переполняют, как вода, подступившая к краю. Еще немного – и она хлынет через него, разрушив все. — Хён, – вдруг говорит Джисон. Голос звучит тихо, почти несмело. – Ты злишься на меня? Минхо резко вдыхает. Сердце на секунду замирает, будто от прикосновения. В голосе Джисона слышна неуверенность – но не только. Там есть что-то еще, что-то настороженное, тонкое. Как будто он догадывается. Как будто он сам не совсем уверен, чего ждет от ответа. Минхо продолжает смотреть в небо, будто пытается спрятаться в нем от всего, что внутри. Он выжидает пару секунд – слишком длинных, слишком наполненных. — Нет, – отвечает он, наконец, медленно. Голос его слегка хрипит. – Не злюсь. Просто боюсь. Но этого он не добавляет. Не может. Каждое слово внутри него – это тайная ежедневная битва, каждое прикосновение – испытание. Он держит дистанцию, чтобы не сорваться, чтобы не сказать лишнего. Чтобы не допустить ни малейшей трещины в том хрупком балансе, что держит их рядом столько лет. Их дружба – хрустальный сосуд: красивая, чистая, но слишком легко разбиваемая. Джисон молчит, но Минхо ощущает на себе его взгляд. Словно тот ищет в нем ответы, которые и сам боится получить. Это молчание между ними дрожит, натянутое, как струна – стоит только коснуться, и она зазвенит. Ветер касается лица, шевелит траву, а Минхо все смотрит вверх – в небо, где звезды мерцают безмолвным пониманием. Там, среди этих холодных огоньков, ему легче прятать свои чувства. Легче делать вид, что все под контролем. Что все в порядке. — Просто иногда... – говорит он чуть слышно, сам не зная, зачем начинает. – Иногда звезды – это единственное, куда можно смотреть, чтобы не сказать того, чего говорить нельзя. Он не смотрит на Джисона. Не может. Но отчетливо слышит, как тот задерживает дыхание. И тишина, что следует за этим, вдруг говорит больше, чем любые слова. Затем – движение. Едва уловимое, как вибрация воздуха. Минхо не успевает ни подумать, ни испугаться – просто ощущает, как к его щеке прикасается тепло. Джисон тянется к нему медленно, почти робко, но без колебаний. Их губы встречаются – коротко, мягко, без драматичности, как будто мир не рушится, а наоборот – на мгновение встает на место. Минхо замирает. Воздух исчезает, время распадается на искры, в груди – то ли удар грома, то ли выдох после долгого, мучительного ожидания. Он не двигается – не потому, что не хочет, а потому что не верит. Поцелуй длится всего секунду, может, две – но когда Джисон отстраняется, в глазах Минхо застывает невыразимое. Лицо Джисона близко, дыхание сбито, взгляд смущенно серьезен и устремлен куда-то в пространство. — Прости, – почти шепчет он. – Я просто… больше не мог. Минхо закрывает глаза. Облегчение обрушивается на него ледяным ливнем, смывает с груди многолетний непосильный груз. Но вместе с этим приходит и растерянность. Он был уверен, что Джисон не знает. Не чувствует. Не понимает, как сжимается сердце от каждого его взгляда, от неосторожных слов, от того, как он смеется или засыпает рядом. Он был уверен, что все – только его, только с ним одним. Минхо с трудом выдыхает и, не открывая глаз, хрипло спрашивает: — А сегодня утром, когда ты… в шею. Это было… случайно? Он открывает глаза – медленно, осторожно. Ему все равно до чертиков страшно, хотя он уже понимает ответ. Но говорить об этом вслух… Он сам не верит, что вообще произнес это. Джисон смотрит на него долго и молчит. А потом так же тихо, с немного виноватой улыбкой, качает головой. — Нет, – говорит он просто. – Я думал, что ты спишь. Что не заметишь. Что мне можно хоть так. Чуть-чуть. И от этого по-детски нежного «чуть-чуть» у Минхо снова перехватывает дыхание. Внутри – вихрь, ураган, торнадо. Годы, месяцы, дни и ночи, когда он не позволял себе даже мечтать… Все это теперь трещит по швам, наполняясь новой реальностью, которую он не знает, как удержать. Он тянется ближе – неуверенно, почти так же, как Джисон минуту назад – и касается его лба своим. Закрывает глаза. Молчит. Слушает, как в груди стучит жизнь, не похожая на ту, в которой он жил до этой секунды. И звезды – все еще над ними, бесконечные, сияющие – теперь кажутся ближе. Теплее. Мир вокруг замирает, отступает. Есть только этот миг, этот человек, это тяжело выстраданное, едва осмелившееся родиться «мы». Все становится настоящим. Минхо чувствует, как Джисон осторожно прижимается лбом к его лбу, чуть тише дышит, будто боясь спугнуть тишину. Потом, почти шепотом, с той тихой улыбкой, от которой у Минхо всегда дрожит внутри, говорит: — Сосчитай мне звезды, хён. Минхо открывает глаза. Смотрит вверх, в бездонную, ослепительно далекую вселенную… а потом медленно поворачивает голову и смотрит на Джисона. Долго. Внимательно. Будто заново учится дышать. — Одна, – отвечает он, не отводя взгляда от его сияющих глаз. И в этих четырех буквах — вся его жизнь. Все, что он столько лет не решался сказать. Все, что сдерживал. Все, что чувствовал. Одна. Только ты.