Мой ненаглядный

Джон вздохнул, перепроверяя отчёт Купитмана. К главе венерологического отделения ему было не придраться — он почти всегда заполнял бумажки правильно, ответственно подходил к работе и лечению своих клиентов. Впрочем, неудивительно — к нему стекался весь народ, от нищих до власть имущих, и по такой специфичной сфере... У Ивана была обширная база номеров знакомых и благодарных клиентов, отчего гнать этого алкоголика и бабника, перетрахавшего всех красивых медсестёр (а ведь Джон заслуживал этого больше, чем он!), взашей было невыгодно. Следующим был отчёт о проделанной работе Романенко. Сын Кисегач, главврача этой больницы, чьим замом был Харрис. Вредный, нежелающий ни учиться, ни лечить людей, пиздюк. Иного слова к нему вечно сдержанный мироходец, имеющий в словарном запасе свыше ста пятидесяти тысяч слов, и подобрать не мог. Вредный, подлый, противный, Романенко разбирался в видах мохито и виски больше, чем в лечении людей, а ему следовало быть как Джон — разбираться и в том, и в том. Затем Варя Черноус. Ноющая эмпатичная неуклюжая дурочка. Лобанов, Лобаныч, бронепоезд, а не врач, по твердолобости и пробивным характеристикам. Они оба заполняли документы в схожей манере, только в разных направленях. Один лоботряс и дуболом по заполнению отчётности, вторая — романтичная куколка без врачебной хватки. Оба пишут не по существу, отвлекаясь. Одного бы пинками на скорик выгнать, вторую — в какой-нибудь задрипанный цветочный магазинишко. Левин. Заучка и зазнайка, без единого практического навыка. Что про него сказать. Ещё и зануда. Ещё и пахнет крысами, как всегда, очередным номером 9, 10 и 11. И ещё девять с половиной таких же пустых отчётов, только от тех, чьи имена ничего не говорят Джону. Он ищет только одно имя, заветное, знакомое, и находит его. Андрей Евгеньевич Быков, самый яркий врач во всей больнице (после Джона, конечно). Один из немногих достойных. Он отчасти походил на Джона — свободолюбивый, буйный и умный, непокорный. Отличался разве что наличием огромной залысины и дочерью от прошлого брака. Харрис мечтательно вздохнул. Не просто Быков — ЕГО Быков. Впрочем, на этот раз вместе с отчётом шла и жалоба от одного пациента, мол, ему нахамили. А ведь ему не хамили, у Андрея стиль такой — громкий, яркий, заметный. И Андрея за этот стиль всегда не любили. Ни пациенты, ни коллеги. Идиоты, одним словом. Но не суть дело. Отчётность пахнет им, Быковым, его кислыми духами. Джон мельком осматривается и прижимается к ней носом, вдыхая родной запах. Содрогаясь от удовольствия, Харрис приступает к прочтению. Заполнять эти бумажки Быков тоже не любил, оттого заполнял тяп на ляп, дай боже хоть диагноз поставит после резульатов обследования. Но Андрей ведь талантлив до чёртиков, чует на микроуровне болезни, как поисковая свинка трюфели. Восхитительный. Наконец, через час любования почерком, мироходец соизволил посмотреть на жалобу и на записочку от Кисегач. «Разберись с ним». Джон усмехнулся. У него с Быковым был один секретик. Не зря Кисегач отдавала работу по разбирательству с "рабочей частью" врача ему. Правда, не знала, что Харрис пленил каждую клеточку взбалмошного Андрея, оттого стал его отдушиной и спокойствием в мире лечения людей. Поэтому после всех ссор, разгромов и уничтожений несчастных людишек, стоило Быкову обратиться к Харрису, весь его гнев утихал, и больница погружалась в тишину. Джон мечтательно вздохнул, как представил сладкое мгновение уединения с Быковым. Он бросил документы и бросился пешком, растягивая удовольствие от момента встречи с ним. Он знал, где искать своего Андрея. Высокомерный вид Джона с хитрой улыбкой заставлял всех расходиться в стороны, и врачей, и пациентов. Интерны сторонились Джона, Лобанов отошёл в сторону, сделав вид, что он стена, Романенко слился с кулером, Варя вжалась в стойку регистрации, Люба сделала вид, что его нет, Купитман перестроил маршут на все 180 градусов. Все расступались перед ним, в страхе и ужасе разбегаясь по палатам и по отделениям. Наконец Джон оказался у ординаторской. Ещё с другого конца коридора он слышал родной и любимый голос: — ТЫ БЕЗМОЗГЛЫЙ БЕЗГХУКИЙ ЭМБГХИОН! Теперь он слышал его ещё более отчётливо. Кто бы ни стоял перед ним — но Джон уже догадался, кто — ему как следует прилетало по шее. Неслышно толкнув дверь, он прошёл внутрь. Приятная, родная ординаторская пахла крысками. Ну неудивительно. Левин опять что-то учудил, орал про синдром Левина, указывал на абсолютно здоровых животных и пытался отчаянно доказать Быкову, что он заслуживает звания врача и тем более первооткрывателя. А Быков злился, Быков в ярости, и до того красив и привлекателен, его лицо, кривящееся в гримасе ярости, маленькие яркие глаза, пылающие огнём, каким горела александрийская библиотека. Его перекошенные от ярости уста, с двумя рядями зубов, один ровный и белый, другой не очень ровный и не очень белый. Идеальный Джон, хотя трижды корил себя за внезапное сравнение, в жизни не смог бы сравниться с неидеальностью Быкова. Обычный врач без искры, ограниченный 60 годами жизни и одним миром стал ближе Харрису, чем все остальные мироходцы, и даже собственное синее отражение "Лололошка". Любовный взгляд мироходца Андрей заметил сразу же, но решил сначала разобраться с наглым интерном. Его измотала Кисегач своими жалобами, измотали тупые пациенты, и он только и мечтал о том, чтобы очутиться наедине с любимым. Появление Харриса в ординаторской было как сигнал Быкову остановиться и наконец прогнать Борю на работу. Дурачок попытался возразить Андрею, на что получил соответствующий ответ. — ДЕЖУГХСТВО! — Взревел Быков. — Но... — ДВААА ДЕЖУГХСТВА! И ПОШЁЛ ОТСЮДА! Левин извинился и мгновенно мгновенно свинтил прочь, по дороге столкнувшись с Джоном. Отшатнулся, как от чумного, поздоровался и убежал. Харрис не мог налюбоваться на своего милого Андрея. Взбешённый, взбудораженный, он выглядел до того восхитительно, вкусно, что у Джона не могло не возникнуть желания рядом с ним. Мироходец стремился к нему всей душой. Оставшись в ординаторской наедине, они вздохнули синхронно. Они ждали несколько секунд прежде, чем подойти друг к другу и слиться в страстном поцелуе. Джон прижался губами к губам Быкова с напором и жадностью. Как ему не хватало временами своего любимого. Вздорный врач промычал в поцелуй и ответил ему, нежно приложив ладонь к щеке зама главврача. — Андрей... — Прошептал Харрис, обнимая его за талию. — Андрюша... — Ах... Мой амегхиканский шпион из дгхугого мигха... — Подколол его Андрюша, покачиваясь в обнимку с Джоном. Джону нравилось. Быков единственный, кто смог забраться Джону в самую душу, чего не смогла крашеная пародия на эльфийку. И Харрис смог забраться в душу Андрея — больше, ярче, роднее, чем Кисегач, с которой крутил шашни Андрей (что вызывало у Джона злость). Впрочем, и сам Харрис отличился. — Я слышал, ты заделал гхебёнка Сайгхиссе. — Спросил Быков обидчиво, с нежностью поглаживая скулу Джона. — Пришлось. — Поморщил нос Джон, содрогаясь от воспоминаний о той ночи. — Она никак не унималась. — Ничего. Я уволю эту подлую подколодную змеюку с синдгхомом Билса, чтобы она не смела отбигхать тебя у меня. От близости к Быкову у Джона разгоралось в душе. Он жался к нему, как к единственному, что оставалось в этом мире, в ординаторской... Его нефритовый жезл пылал. Быков чувствовал то же самое. *** После пятнадцати минут настоящего земного удовольствия, Джон, расслабленный и блаженствующий, растянулся на коленях своего Андрея, игравшего в приставку. После такого приятного времяпрепровождения Быков не мог злиться на своего любимого мироходца. Как обычно забив на свои должностные обязанности, они решили уделить время друг другу. Андрей потом легко вытянет с главврача допущение (не совсем одобряемым Джоном методами). Почти сразу, стоило только Харрису представить это, как в его голове сразу возник план — сдвинуть её с её поста и занять её место. Следом убрать и ушастую. И тогда ни у него, ни у Андрея не будет никаких препятствий, и Быков будет только рад. Тот случай с Сайриссой только одна (из десятков сотен, конечно) из ночей, которые проводил Джон с косплеершей, тоскуя по любимому мужчине, так же, как и Быков тосковал по Харрису с главврачом. Мечтательно обнимая родного Быкова, Харрис гладил его по лысине и маленьким кусочкам волос, то тут и там растущем на лице Андрея. На его фоне, с каждой морщинкой, неровной пигментированной кожей, следами бритвы, Харрис выглядел ещё лучше, что давало Быкову дополнительные баллы в копилочку, кроме его мозгов. Но даже так, мирходец был готов драться за всякое уродство в лице Быкова, и с радостью вознёс бы его на пьедестал вместе с собой. Сайрисса, Кисегач — лишь прикрытие. Они просто случайные встречные и красивая отмазка. Печаль, тяготящая сердце Джона, каждый раз, когда ЕГО Быков оставался с главврачом наедине, увеличивалась в геометрической прогрессии. Он тратил своё драгоценное время, делая прослушку и ставя её в кабинете, и затем тратил время после работы, слушая, чем они там занимаются. Джона встречали его с улыбкой и думали (хотя в наличии у ушастой серого вещества Джон сомневался), что делает ему приятно, но она не знала, что единственный, кто мог сделать ему по-настоящему хорошо, во всех смыслах, был только один, и она, к счастью Джона, не он. Они оба знают — однажды придёт день и им не придётся скрыватья за спинами этих глупых женщин, и они смогут объявить о своих чувствах.