Frigus

Роксана следует за ним. Плененная его волей, растерзанная ложью, загнанная в ловушку, как ведьма и зверь, — но идет, потому что не знает иного пути. Он кажется ей лживым, но он — правильный. Единственный известный среди тех, которые предстоит пройти. И самый болезненный. Роксана волочит ногами по влажному асфальту английских дорог, по лестницам психлечебницы, путается в листве отравленного леса, стучит ими — по просоленной палубе. Мир вокруг грохочет новой пьесой, очередным испытанием. Обласканный солью дождя и раскатами морской воды. И её ресницы — в соли от инея, как если бы лед умел плакать. Умел кровоточить. И каждый шаг дается с трудом — Роксана обута в капканы. Они не похожи на симпатичные дорожные туфли, в такие не обувают знатных девиц при дворе Её Величества. Они разъедают ей ступни, они — напоминание, чего стоит шаг к нему. К его освобождению, к исполнению его приказов. И это отчаянное, выстраданное «к нему» разносится в голове змеиным шипением, гулким смехом — своды грота, где заточен Мерлин, дышат и смеются в такт своему покровителю. Своды этого грота существуют в её голове. И ей кажется — ничто не способно стереть их из памяти. Ромео предстоит вспомнить, но Мерлина забыть невозможно, даже воспламенившись в центре самого большого костра инквизиции. Даже — в агонии изощренных пыток. Какой ей толк до человеческого огня — самое дикое, древнее и злое пламя разжег в ней не-человек. Какой ей толк до тех ужасов, на которые способна человеческая жестокость — боль притупится, следы сойдут с белоснежной глади, а Мерлин останется высеченным рубцами. Пронизывающая боль задает Роксане вопрос, боль сковывает всё тело и разговаривает. Словно это не боль обращается к ней вовсе — всё ведьминское естество, вся сила, оттачиваемая ею годами шепчет с какой-то мольбой. У этой мольбы — эмоция обманутой женщины. Самая глубокая и сильная эмоция. Самая — гневная. И Роксана не знает — быть может, все ведьмы — это девушки, растворившиеся во тьме от предательств. Девушки, которым на мгновение подарили мысль о том, что они значимые. Особенные. Роксана бы ответила предательством на предательство. Ей нечего терять, она — ведьма, иные желания не текут в реках вен. Но Мерлин — не Абрахам, не Эдвард, и, конечно, — не Дадли. Мерлин подобен более страшному проклятию, оно страшнее, чем превращение в чудовище, от него не существует антидота или целительного избавления. Он циркулирует внутри неё вместе с кровью, переплетается с артериями, оплетает аорты и жаждет добраться до сердца. Мерлин подобен змеиному яду. Всем известно — ни у человека, ни у ведьмы нет шансов в подобном бою.   И тогда боль внутри вновь обращается к ней: «Зачем ты идешь? Зачем слушаешь его приказы? Зачем выполняешь? Он ведь ни разу не обернулся. Он ведь ни разу — не был тебе верен». Голос гремит в голове, он похож на приступ мигрени — перед кем ты пытаешься выслужиться? — и Роксана сверлит взглядом спину видения. Злится — но глаз не отводит. Мерлин и вправду не оборачивается. Лезвия его слов играются с ней формулировками, и Роксана ощущает себя человеческим Богом, которого предал близкий. Которому так предан Ральф, в заповеди которого верят люди вокруг. Слабые, или напуганные, или сбившиеся с пути, они шепчут его имя, словно заклинание. Проваливаясь в беспокойный сон, Роксана ловит себя на мысли — сравнима ли её одержимость своим мастером с человеческой любовью к Господу? Ей хочется рассмеяться над собственной глупостью, и она подозрительно осматривается в темноте по сторонам — не заметит ли Хобелло странного поведения? К счастью, жабы не читают человеческих мыслей. К счастью — в Роксане осталась капля трезвого рассудка, ещё не высушенная мрачностью их связи. В Мерлине больше Дьявола, нежели Бога. И если человеческая душа, обратившись к Господу, получает от него любовь и тепло, то ей от Мерлина — больно, по-суровому холодно.   Но она продолжает взывать. И, прощаясь перед новой разлукой, гравирует в своем подсознании, как линия плеч постепенно срастается с горизонтом, как силуэт растворяется в мареве видения, как за все это время — ни единого поворота головы в сторону. Предаваемая раз за разом, остается наблюдать, как он бросает её в новое испытание. И, конечно, — ни разу не оборачивается. Мерлину нет до неё дела, пора прекратить обманываться. Запертому посреди темницы мир представляется огромной забавой — колыбелью чужих судеб. Его собственная душа давно не заботится о людском — прошлое сгинуло в небытие вместе с Артуром, рыцарями Камелота, помощью людям, а затем растерялась и доброта. Будто её сдули с чьей-то ладони, как пыльцу или магическую пыль — и она исчезла, растворившись в воздухе. Обратилась в раскат молнии, осыпалась на густую траву и посреди её зелени возродила змеиный клубок. Олицетворение нового Мерлина. Теперь он перебирает души ладонями, подбрасывает в воздухе, лишает жизни острием когтей. И если бы у Роксаны в груди билось сердце — он бы игрался им наравне с тысячами других сердец. Он бы вырвал его, оставив сквозное отверстие. Но и его она отдала добровольно. Глупая, глупая девушка. Самая плохая ведьма на свете. Порой Роксане кажется — она вот-вот посмотрит на мир через вертикали желтых глаз. Ей хочется ужаснуться. Но она бы выцеловала эти глаза. Она бы — оставила их себе и смотрела на мир сквозь них — сколько боли бы это ни принесло. Потому что они принадлежат ему. Не имеющие конкретного цвета, они на его лице — как космический взрыв, искры высеченной магии. Переливающиеся от зеленого к желтому, лживые, бездушные омуты на человеческом лице. Но они — зеркала, и больше всего на свете Роксане нравится видеть в них свое отражение.