я строю крепость

Джейсон не выходит из дома почти полгода. Он думает об этом каждую ночь перед тем, как заснуть. Он даже не может сказать, когда последний раз спал — не то чтобы кто-то интересовался, конечно, с тех пор, как он ушёл из армии. Долгие месяцы пребывания на одном месте просто имеют своё очарование — ты начинаешь задумываться о том, что раньше не имело никакого значения, ты методично разбираешь на кусочки всю свою жизнь, ты словно теряешься в пространстве где-то на границе между сном и явью. И ненавидишь себя с каждым новым прожитым днём — если все ещё есть силы что-либо ненавидеть, конечно. А когда Джейсон спал — без исключения каждую ночь, он уже привык к этому — ему снились кошмары. Херня, конечно, по большей части: чёрная от крови военная форма кого-то из ребят, стрекот крылатых тварей в древних коридорах, свист пуль над головой в воздухе, сухом и пыльном, матово блестящий автомат в руках какого-то иракца. И контрольно-пропускной, конечно. Много раз. Джейсон только теперь по-настоящему понял Ника: это не отпускает. Никогда. Ты словно уже забыл, принял и простил себе тот выстрел — но это днём, всегда днём, а ночью ты пялишься в одну точку на потолке под аккомпанемент извечного звона в ушах и мечтаешь об одном: сдохнуть, потому что в голове на бесконечном повторе её немой крик, грохот упавшего тела, брызги крови на своей форме и какие-то фрукты, выпавшие из пакета в ослабевших пальцах. Яблоки, кажется. Джейсон теперь их терпеть не может. Винить себя бесполезно, Ник. Джейсон потом метался в очередном приступе по влажной от пота простыне и ревел, как последний ребёнок, касаясь ослабевшими пальцами холодного металла армейского жетона. Забей ты уже на это, Ник! Он обещал себе, что сходит в магазин за продуктами на следующей неделе. Еды ему хватит ещё надолго: он ел очень мало в последнее время. Он вообще редко вставал с кровати — не было ни сил, ни желания. Ник, все ошибаются. Джейсон размеренно вдыхал и выдыхал тёплый воздух своей добровольной тюрьмы. Он не жалел о своём образе жизни, не жалел о упущенных возможностях и о всем том, что Ник втирал ему первые пару недель. Потом и он перестал, правда. Джейсон не жалел — все устают. Рано или поздно. Джейсон был спокоен. Все ошибаются. Джейсон за каким-то хреном часто вспоминал того иракца из подземного храма миссии полугодовой давности — просто не мог перестать. Его звали Салим, кажется. Джейсон не помнил точно. Салим, он... был почему-то особенным. Каким-то более человечным, что-ли. Джейсон не мог выразить это словами даже у себя в голове — оставались лишь образы, картинки, как вырезки из газет. Как тогда, одиннадцатого. Там тоже — смутные силуэты, пламя, картинки и много-много текста, в который обдолбанный Джейсон просто физически не мог нормально вчитаться. Ничего — теперь он и об этом не жалел. В общем, Джейсона такая жизнь устраивала — тишина, изредка нарушаемая детьми и машинами за плотно зашторенными окнами, немного пыли и полное умиротворение. Днём. А ночью — тёмные фигуры по углам тесной спальни, как молчаливые стражи, и сбитое дыхание на пару с взбунтовавшейся памятью. Изредка в такие моменты его прошивает фантомной болью — почему-то всегда в одном и том же давно затянувшемся косом шраме от пулевого сбоку. Джейсон, если честно, плохо помнит, откуда он у него: может, командир отряда Салима, тот псих с автоматом и кучей магазинов наперевес, или кто-то из его сослуживцев. Да и неважно — неважно, пока он помнит, что именно Салим его латал. Врач из него, конечно, получился весьма посредственный, но Джейсон до сих пор временами улыбается, вспоминая его. Его аккуратность, тонкие тёплые руки с выступающими костяшками, ровные крепкие зубы, длинные пики ресниц и тёмные глаза цвета зеленоватого битого стекла. Он был живым — в самом широком смысле этого слова — и был одним из немногих, кому на Джейсона было не похер. Как бы то ни было, все это становится важно лишь ночью — и на это становится плевать днём. Джейсон не знает, что вообще с ним происходит, но для него это крайне несущественно — сейчас день, солнце еще в зените и сквозь щель между шторами просачивается совсем немного света. Ему тепло и спокойно у себя в квартире. Джейсон скользит взглядом по дрожащей полоске желтого света на полу и отводит его от закрытой двери. Улыбается, касаясь кончиками почему-то дрожащих пальцев грубого узла верёвки на пыльном турнике. Джейсон не выходит из дома почти полгода.