Серебряный век Валинора

— Послушайте! — Слушаю… — Ведь, если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? — Вероятно… — Значит — кто-то хочет, чтобы они были? — Ну Элентари хочет, да… — Значит — кто-то называет эти плево́чки жемчужиной? — А? Кано озадаченно и слегка боязливо рассматривал одухотворённое лицо Карнистира в ясных серебристых лучах Лаурелина. Тот, пафосно отведя руку в сторону, с упоением декламировал свое неожиданное творчество. «Творчеством» Кано называл эту тяжеловесую поступь валинорского модерна исключительно из уважения к вспыльчивому нраву брата. — И, надрываясь в метелях полу́денной пыли, врывается к Эру… Макалауре сделал лицо скромного булыжника, опустив глаза в пол. Он, будучи этой самой пылью под ногами Создателя, всегда следовал принципу «не упоминай имя его всуе». «Нда, треш…» — подумал Кано. Красноликий феаноринг тем временем надрывно перешел к строкам про руку и муку, но менестрель побоялся слушать дальше и осторожно откашлялся. Морьо не услышал. Кано в несвойственной ему манере харкнул брату под ноги. Морьо резко замолчал и поднял тяжелый взгляд. Кано сделал лицо невозмутимой белокаменной кладки дворца. — Брат… — Макалауре все-таки замялся. Ему, как прирожденному менестрелю, были близко знакомы душевные смятения и муки во дни творений, он мог рассказать тягостную историю про каждый крошечный шрамик, что оставила ему Муза или ее отсутсвие на хрупкой душе поэта, он мог часами страдать и тихо плакать под акомпанимент хлестких ударов судьбы творческого создания, но от такого он скорее впал бы в депрессию. И не только он, а весь Валинор. Он должен был остановить тяжелую руку, занесенную над безмятежным обществом для грубой пощечины. Да и кто, как не он, ведь этот суровый ремесленник пришел лишь к нему — общепризнанному певцу и родной крови. Высшие силы сами отдали Карнистира в руки брата. Однако, мог ли он своими грубыми речами потушить этот жарко разгорающийся костерок страсти? Смел ли на корню задушить пламя искусства? Ведь и из гусеницы родится бабочка, кто знает, вдруг и из Морьо вылезет… какой-нибудь цветочек. Карнистир смотрел сурово, скрестив руки на груди. Его ярко-желтая туника была заляпана чернилами, а в широкой ладони был зажат и без того помятый свиток. Макалауре стало немного стыдно. — Брат… Поистине, ты удивил меня. Не мыслилось мне, что твой дух способен излиться в грохочащую песнь барда… — Кано на миг задумался, нервно потерев между пальцев темную прядку волос. Морьо вздернул бровь. — Твой талант очевиден. Думаю, тебе стоит показаться отцу, он наверняка оценит твои стихи. Карнистир цыкнул. — Ты гонишь меня? — Нет, что ты, — горячо принялся его убеждать Кано. — Я в самом деле считаю, что твоя… поэзия достойна внимания, а кто, как не заслуженный лингвист Тириона, даст тебе его сполна вместе с советами и критикой, что так необходима любому писателю, как металлические распилы — сверкающему алмазу? Я вижу, что в тебе тлеет искра, и я направляю тебя к ветру, что раздует пожар! Запоздало подумав, что не стоило употреблять слово «пожар», который должен быть непременно раздут, и посылать братца к отцу в принципе, менестрель выжидательно глянул на того. Братец подозрительно сощурился, но через секунду вздернул голову, и развернувшись, четким шагом направился к выходу из комнаты. Минуя дверной проем, эльф обернулся и угрожающе бросил: — Я и прибить могу. — Можешь, братец, можешь… — пробормотал Кано, из окна провожая крепкую фигуру взглядом. Выйдя за калитку, Карнистир повернул на песчаную дорожку и остановился. Вдоль тропки вилась небольшая канавка в лопухах, и — насколько менестрель мог видеть со своего ракурса — прямо сейчас в ней кто-то неуклюже барахтался, отсвечивая золотистой макушкой и издавая замысловатые приглушенные ругательства. Это очевидно и заинтересовало угрюмого феаноринга, всегда готового пополнить свой словарный запас. Заинтересовало это и Кано, знающего светлые кудри как признак благовоспитанности ваньяр (Артанис была приемной). Последний раз в канаве у его дома валялись юные Амбаруссар, только-только испробавшие фирменную настойку дедушки Финве. Они тогда все исцарапались и изукрасились произраставшей тут же малиной. Макушка шевельнулась, поднялась над травой, и стало ясно, что без дедушки Финве тут тоже не обошлось: во влажной канаве раскинулся один из его многочисленных потомков — златокудрый Финдарато. Возможно, не обошлось и без настойки. Размышляя над тем, стоит ли ему выйти и поинтересоваться состоянием родича или предоставить его Морьо, который и так склонился над арафинвионом, Кано параллельно прокрутил в голове события последних дней. Казалось, ничего из ряда вон выходящего не происходило, но почему-то многие из тех, кого он знал, стали вести себя несколько странно. Пару дней назад в мастерской он застал отца перед мольбертом, на натянутом холсте которого темнел какой-то непонятный квадрат, сегодня же посреди ночи Майтимо разбудил его с поблескивающими вдохновением (или каким наважданием) глазами и зачитал весьма оригинальное стихотворение. Майтимо умел удивлять. Тишина. Синие занавески в пол. Мягкий голубоватый полумрак. Белые простыни и раскинутые черные локоны по подушке. Сгорбленный силуэт над спящим юношей. Замогильный полустон-полувсхлип. — О, рассмейтесь, смехачи, о, засмейтесь, смехачи… — ТУЛКАС ТЕБЯ ЗА ПЯТКУ! — Это я, бра… Положи, пожалуйста, арфу на место! Всклокоченный Кано с занесенной рукой уставился на не менее всклокоченного Нельо и пару раз хлопнул ресницами правого глаза. Ресницами левого хлопнул трижды. Старший феаноринг сидел на его кровати в одной белой сорочке, приглушенный свет Древ струился по его медным колтунам, выделял темные круги под глазами и подвечивал расширенные зрачки. Менестрель отложил мини-арфу обратно под подушку, убрал нервно покачивающуюся прядь за ухо и более спокойным тоном вопросил: — Милый брат, что такого произошло, что ты почтил меня своим присутствием в столь поздний… ранний… поздний час? Майтимо лукаво улыбнулся, блеснув огоньками в серых очах, медленно закрыл глаза, приоткрыл рот с искусанными губами и жутким шепотом исторг нечто.

О, рассмейтесь, смехачи!

О, засмейтесь, смехачи!

Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно,

О, засмейтесь усмеяльно!

О, рассмешищ надсмеяльных — смех усмейных смехачей!

О, иссмейся рассмеяльно, смех надсмейных смеячей!

Смейево, смейево!

Усмей, осмей, смешики, смешики!

Смеюнчики, смеюнчики.

О, рассмейтесь, смехачи!

О, засмейтесь, смехачи!

По мере декларации рыжий эльф принялся монотонно покачиваться и в наиболее экспрессивные моменты вскидывать руки кверху, а Кано заворачиваться в одеялко и отодвигаться к стенке, но один раз он по носу все же получил. Огласив последнее слово, Майтимо распахнул глаза и с надеждой воззрился на менестреля. Менестрель замер. Пару минут феаноринги молча смотрели друг на друга. Кано пытался осмыслить происходящее, напоминающее очередной сон в горячку, Майтимо с непроницаемым лицом ждал реакции. Макалауре наконец тяжко вздохнул. — Нельо, — он протянул руки и мягко положил их брату на плечи. — Ступай спать. — Я пришел за критикой. — Нельо нахмурил брови. Даже они были взлохмачены. Кано нежно взглянул на рыжика и не менее нежно произнес: — Это… словно варг тухлыми грибами испражнился. Следующие сорок минут Майтимо депрессивно пролежал на коленях брата, а тот ласково поглаживал того по буйной медной головушке. Отправив старшего шизопиита перед разливом Лаурелина в кровать, Кано было успокоился. Но Морьо покоя не дал. — Подите прочь, милорд. — Финдарато оттолкнул протянутую Карнистиром руку и вновь завалился набок. — Без вас справлюсь. — Вижу я, как вы справляетесь, милейший, — сердито фыркнул эльф. — Вставайте и не позорьтесь. Финдарато усилием воли усадил свое тело на колени. Лохматый, с колючками на запачканной вышитой рубашке и в волосах, тяжко протянул: — Позор… Я и так опозорен, друг мой. Я бездарен. — На основании чего же вы сделали такой вывод? — Морьо встал напротив кузена, уперев руки в бока, с настойчивостью вперяя взор в ясно-синие глаза напротив, непривычно очерченные темными кругами и затуманенные дымкой печали. — За прошедший месяц я не написал ни одной достойной строчки. Мои способности угасают. Свет Древ более не прольется по моим свиткам и не зазвенит в моем доме, славя красоту и раздолье родимых лесов и лугов, не воспарит птицей над вешними полями, не восхвалит запах свежего хлеба и цвета спелых ягод. Я не в силах боле передать всю полноту чувств, царящих вокруг меня, я не могу вовсе больше их испытывать и мне осталась одна забава: пальцы в рот — и веселый свист… — Не гони. Пишешь ты, конечно, дурь бесполезную, но это не повод впадать в отчаяние. Давай домой. Не слушая никаких возражений, Морьо взвалил несчастного менестреля на плечо и бодро зашагал в сторону хором Финарфина. Только сияющие кудри покачивались в такт его шагам, да недовольное пыхтение разносилось по дороге и терялось в ближайших кустах малины и лопухов. — Не смейте называть высокое искусство дурью, бревно бесчувственное. Что вы понимаете в поэзии! — Поэт должен идти в ногу со временем. Моя поэзия — поэзия будущего. — Ваши стихи не волнуют, не греют, не заражают… Кано задумчиво посмотрел им вслед, потерев лоб. Краем слуха вдруг уловил, как в высоких зарослях малины кто-то словно тихо усмехнулся, слегка зашелестев листьями, но не успев присмотреться, подпрыгнул на месте. — Ба! — заорали ему в уши стразу с двух сторон. Макалауре закатил глаза. — Мы тебя ищем, — бодро заявили Амбаруссар. — Ты нам нужен. — И для чего же? — подозрительно сощурился менестрель. — Увидишь. Близнецы потащили его на задний двор, где располагалась просторная крытая терраса, заполненная чем-то непонятным: листами картона различных геометрических форм, металлическими тубами, шлемами, веревками, разноцветными тканями, коробками… Над потолком висел черный квадрат в рамке на холсте. Очевидно, из мастерской отца. Кано потер лоб. — Мы ставим оперу. — Безапелляционно заявил Питьо. — О как… — Мы написали сценарий, — Тельво достал из-за пазухи сложенную рукопись и протянул ее старшему брату. — Мы хотим, чтобы ты оценил. Заглавием сценария значилось: «Победа над Лаурелином и Тельперионом». Кано побледнел и захотел убежать к себе в комнату. Амбаруссар пару секунд гордо лыбились, а потом получили по подзатыльнику. *** Вечером темновласый менестрель задумчиво брел по саду и меланхолично срывал с ветвей желто-розовые сливы. Теплая зелень, солидарная с эльфом, сочуственно покачивалась в такт его мыслям. Несомненный факт, что леймотивом последних дней было всеобщее искажение. Нолдор всегда были очень талантливы и мудры, но кажется на этот раз они перемудрили. От речевых экспериментов Амбаруссар и Майтимо Кано хотелось выйти в поле и драматично пасть в кусты со слезами на глазах. Или уйти в исход. Как Турко, который еще неделю назад по неизвестным причинам свалил в лес культурно испивать различного рода напитки. Он словно что-то предчувствовал и предпочел убраться от этого подальше вместе с Хуаном. Кидало белобрысое. Даже Курво не позвал с собой — тот теперь грохочет что-то непонятное в кузне, Кано даже боится узнавать, что именно: это был реквизит к постановке, как сказали Питьо и Тельво. Валар покарают их за эти выходки, в этом менестрель не сомневался. Куда подевались Морьо с Финдарато эльф не ведал. По слухам, организовывали какое-то творческое объединение. Кажется, только матушка не поддалась коллективному помутнению рассудка. Она лишь флегматично пожала плечами и сообщила, что вообще-то у Феанора и раньше были заскоки на пересмотр стандартов творчества. Просто семейное. Нолдор — существа экспрессивные, им нужна динамика общественного развития и авангард в искусстве. Макалауре был видимо приемным. Его устраивал консерватизм. Во всем происходящем явно угадывалось чья-то злая воля. Пахло малиной. Феаноринг, устало вздохнув, оценивающе оглядел ягодный куст перед собой и, не долго думая, полез в самую гущу. Осторожно примяв траву около сливового дерева, эльф опустился в заросли, скрывшись от глаз чужих, и принялся меланхолично, как и сливы, обдирать малину. «Странь какая-то» — рассудил менестрель, закидывая в рот спелую ягоду. В нескольких метрах от менестреля, в еще более густых зарослях, сидел довольный Вала с яркими, но темными глазами и с наслаждением наблюдал за душевными муками лорда Первого Дома, элегантно вкушая малину. Пахло революцией.