Театр.

Солнечный свет бил в глаза, как намеренная пытка. Джон сидел на краю кровати, пальцы впились в матрас, оставляя глубокие складки на безупречно заправленных простынях. Перед ним на тумбочке лежал телефон — черный, глянцевый, уже пять раз прозвонивший в пустоту. Он убрал его после пятого звонка без ответа. Он схватил его, ощущая, как нагретый корпус обжигает ладонь, и снова набрал номер. Гудки. Шестые по счету. За окном кричали вороны, их карканье резало слух, как скрежет металла. Джон встал, резко дернув штору — свет хлынул в комнату, ослепительно-желтый, слишком яркий, слишком наглый для такого утра. И тут — Щелчок. — Алло. Джон? Голос Лололошки звучал хрипло, но... слишком бодро для человека с температурой. Джон замер. В его руке телефон внезапно стал тяжелее. — Ну наконец-то! Соизволил ответить! — его голос прозвучал резко, как хлопок двери. На другом конце провода послышалось легкое шуршание, будто кто-то перебирал пластиковые пакеты. — Ты где? — Джон прошелся по комнате, его босые ступни шлепали по холодному паркету. — Дома... — Лололошка слегка закашлялся. — Крашу волосы. Тишина. Джон остановился посреди комнаты. Его пальцы сжали телефон так, что экран затрещал под давлением. — Тебе делать нечего? — он произнес это медленно, подчеркивая каждое слово. — Ну... — Лололошка замялся. — Они же сами не покрасятся. Джон закрыл глаза. Перед ним всплыло изображение: безупречно "чистая" квартира Лололошки — белые стены, аккуратно расставленная мебель, зеркальная поверхность журнального столика. И посреди этого стерильного порядка — сам Ло, сидящий перед зеркалом в ванной, с прядями, вымазанными в едкой голубой краске, с температурой 38.7. — Ты... — голос Джона стал опасным, низким, — серьезно сейчас красишься? — Ну да. — Лололошка откашлялся. — А что? Что? Джон резко швырнул телефон на кровать. Он прошелся по комнате, схватил со стола пачку сигарет, затем так же резко бросил ее обратно. — Идиот, — прошипел он в пустоту. Но телефон лежал на одеяле, экран все еще горел — вызов не был прерван. — ...Джон? Он схватил трубку. — Ты валяешься с температурой, но красишь волосы? Ты вообще в себе? — Ну... — Лололошка замялся. — Мне скучно. Джон представил, как тот сейчас ухмыляется, сидя перед зеркалом, с одной снятой перчаткой, обнажающей тонкие пальцы, испачканные краской. — Ладно, — резко сказал он. — Умри тогда. Мне все равно. Он положил трубку. Но не отключил. Телефон лежал перед ним, и через динамик доносилось: — Эй, Джон... Тихий голос. Хриплый. Джон не ответил. — ...Я все равно приду завтра. Джон сидел на кровати, глядя на телефон. Солнечный свет теперь казался еще ярче, еще невыносимее. Он потянулся к шторке и резко дернул ее, погружая комнату в полумрак. Но образ Лололошки с голубыми прядями уже засел в его голове. И, черт возьми, он не мог его выкинуть. —Господи. У этого гения есть инстинкт самосохранения?. — раздражённо спросил Джон сам себя. — ещё и пряди в голубой красит. Совсем вкуса нет. —ты не выключил звонок,— из телефона стал доноситься голос. — а ещё у людей не бывает инстинктов. вкус у меня кстати есть. Ло сам выключил звонок, хоть это ему стоило заляпать гаджет тоникой. *** У Лололошки в квартире царила тишина, но её оборвала птица, точнее— попугай. Его до сих пор не забрали, хотя обещали. Мол : "времени нет." Дебик— как любил его называть Лололошка носился по кухне. Чирикал, летал, лишь бы привлечь внимания. — Птица недоношенная , перестань! — закрывал Лололошка из другой комнаты. Он не привык жить в шумной квартире, после ужасно болит голова...