Дура ты, Скворцова

      Соня Нечаеву ненавидела. Абсолютно, чудовищно, искренне. От всей души, хотя была совершенно не уверена, что эта душа у нее была. Хотя, если сравнивать, то Нечаева все равно проиграет, у этой – ни души, ни сердца.       Соня ненавидит электронки, но продолжает курить. И пиджаки эти огромные тоже ненавидит, но продолжает носить. И с каждым новым днем ей кажется, что у нее все сильнее едет крыша и скоро не Нечаеву, а ее саму в дурку упекут. Может, и правда надо.       У Сони есть стойкое ощущение, что она – реальная дура, как однажды сказала Нечаева. Тогда Скворцова обиделась, а сейчас понимает – на правду не обижаются. Кем она вообще себя возомнила? Второй Нечаевой? Дура. Дура. Дура.       Все валится из рук и с каждым днем становится только хуже. Соня больше не верит в себя и начинает ненавидеть не только Нечаеву, но и все вокруг, особенно Тихомирова. Потому что он, на самом деле – та еще мразь. Просто присосавшийся паразит, от которого нет спасения.       Соня ночует на работе все чаще. С момента помещения Нечаевой в психушку проходит всего две недели, а Скворцовой уже хочется лезть на стену и выть волком. А все потому, что она сама – непроходимая самоуверенная дура, каких поискать.       Нечаева была стервой, дрянью, но умной. Чудовищно умной, потому что иначе объяснить нельзя, как их корабль под названием министерство, не затонул к едрене фене. Особенно с учетом того, что только на Нечаевой он и держался. И Соня, как выяснилось, тоже.       Зачем она едет в эту чертову психушку – не ясно даже ей самой. Нечаева бы к ней не поехала, это точно, но и без Скворцовой ее жизнь бы разваливаться не стала. А Сонина без Нечаевой – стала. И это так абсурдно, несправедливо и глупо, что блевать охото от того, какая она жалкая и беспомощная.       Когда Соня представляла себе здание, оно выглядело серым и убогим, с какой-нибудь ржавой калиткой и неухоженным заросшим садом. Откуда в ее белокурой головке взялся такой образ Соня понятия не имела, но все оказалось совсем иначе.       Во-первых, уже выпал снег. Снова, но теперь не растаял и весь двор был завален сугробами, только тропинки почистили. Само здание было светлым, но не неприятно белым, а каким-то молочным, что ли, почти уютным. Будто и не психушка вовсе.       Ее уже ждали, о встрече Скворцова договорилась заранее. Ещё и зачем-то цветы купила, и сейчас стояла с этим веником посреди светлой просторной палаты, хлопая глазами и глядя на Нечаеву.       – Скворцова. Чего приперлась?       – Здравствуйте, – сейчас идея притащиться сюда казалась ещё более идиотской, чем раньше. Особенно, потому что Скворцова понятия не имела, зачем действительно приперлась.       – Ещё и с цветами. Так что надо?       – А вас скоро выпишут? Мы все волнуемся...       Хохот Нечаевой, прервавший Соню, заставил ее вздрогнуть. Да, она откровенно веселится! И наверняка точно знала, что прискачет зайчонок, как миленький, никуда не денется. И ведь права оказалась.       – Волнуетесь, как же, – усмехнулась Нечаева и выглядело это почему-то очень кровожадно. Или Соне так показалось. – Сама меня сюда упрятала, потом сама же прискакала, прося вернуться. Самостоятельная ты, Скворцова. Что, работка оказалась не по зубам? Кстати, веник можешь выкинуть, я ненавижу лилии.       Кто бы сомневался. Нечаева, похоже, кроме своих электронок невозможных, вообще все ненавидит. И Соне вдруг захотелось в лицо ей этот букет швырнуть, расплакаться и рассказать, как все эти недели было дерьмого. Но Соня не стала делать им того, ни другого. Она всё ещё считала себя сильной.       – Я и не хотела вашей работы, Ксения Борисовна. Просто испугалась...       – А, так ты по доброте душевной меня сюда упекла? Других вариантов не нашлось?       – А надо было из окна выкинуть?       Вопрос сорвался раньше, чем Соня успела себя остановить, но она не жалела. Больше нет. Она слишком устала от всего, чтобы об этом думать и подбирать выражения. Уже тот факт, что она приперлась сюда, говорил о том, что она совсем из ума выжила. Ну и плевать. Нечаева вон тоже не в адеквате, но живёт как-то. И Соня сможет, для этого быть нормальной не обязательно.       – Ну и дура ты, Скворцова, – искренне, но без злобы, говорит Нечаева, и Соня, не думая, усаживается рядом с ней на кровать, выкидывая по пути букет в мусорку. – Позвонить моему психотерапевту не догадалась?       – Не догадалась, – огрызается Соня, но тоже без злости, больше от усталости. – Я тогда так испугалась, что сделала первое, что в голову пришло. У меня как-то не было опыта подобного раньше.       – В следующий раз не натупи, спасительница, – Соня выглядит так, будто ей пообещали должность министра, и Нечаева усмехается. – А ты думаешь, это был первый и последний раз?       – Вы меня не уволите? – Скворцова удивилась так искренне, что Нечаева ее даже пожалела. Может, за внешними изменениями все еще остался тот самый зайчонок?       – Да я вроде не дура, – между ними разлилась тишина, а затем, как ни в чем не бывало, Нечаева продолжила. – В конце недели должны выписать.       – И вы на меня не злитесь?       Нечаева злилась, сначала. А потом успокоилась, да и врач сказал, что Соня все сделала правильно. После этого злиться и вовсе было глупо, но вот привязать к себе Скворцову чувством вины плохой идеей не казалось.       – А надо?       А Соня не знала. Она вообще перестала понимать, что происходит, чувствуя себя как-то странно хорошо. Будто и дышать стало легче, и пружина внутри расправилась.       – Не надо, – лопочет она и вся мишура, которую она год на себя вешала, внезапно слетает, являя Нечаевой того самого зайчонка. Ее зайчонка. И Ксюша, вопреки здравому смыслу и собственной хваленой логике, вдруг тепло улыбается.       – Иди домой, зайчонок. Судя по твоему виду, ты сейчас там единственная, кто работает. Тебе определенно стоит отдохнуть.       – Ага, – кивает Соня, совсем как раньше, и расплывается в улыбке. – А можно я к вам завтра зайду?       – Можно, – вопреки всему, отзывается Нечаева, и Соня чувствует себя свободной и легкой.       И Нечаеву она, оказывается, не ненавидит. Просто соскучилась. И электронка летит в урну на выходе, хотя сигареты остаются. На всякий случай, мало ли. Как и пачка фенибута, которую Соня решает пока не открывать. Теперь не надо.