Сюрприз

***

      Несколько месяцев спустя       После того дня в университете Астрид и Джеймс стали видеться всё чаще: короткие разговоры после занятий, совместные прогулки по кампусу, обмен сообщениями, которые постепенно становились длиннее и теплее. Джеймс всегда умел найти нужные слова, чтобы поддержать Астрид, и с каждым днём она всё больше открывалась ему, позволяя заглянуть в сокровенные уголки своей души.       Их отношения постепенно переросли из простой дружеской поддержки в нечто большее – трепетное чувство, которое зарождалось между ними, словно тихий огонёк во мраке ночи. Но Астрид не спешила делать этот огонёк видимым для всех вокруг. По её просьбе они решили держать свою связь в тайне. Девушке было важно сохранить это пространство только для них двоих – без лишних глаз, без сплетен, вопросов и обсуждений.       Они встречались в уютных кафе, гуляли в маленьких, отдалённых от центра парках, много разговаривали, обсуждали книги и фильмы и просто наслаждались моментами, проведёнными вместе. В этих встречах Астрид находила утешение и силы идти дальше, а Джеймс ­– радость быть рядом с тем, кто стал для него гораздо больше, чем просто студентка или подруга.       Со временем их тёплые встречи обрели новое, особенное место – терраса на крыше дома Джеймса. Ночью, под мерцанием звёзд и приглушённым светом фонарей, они устраивали свои маленькие побеги от мира. Там, на мягком диване, укутанные пледом и окружённые тишиной, они открывали друг другу самые сокровенные тайны, вместе мечтали, делились воспоминаниями, которые редко кому доверяли. Это было место, где можно было быть самим собой без страхов и масок, где их связь становилась глубже с каждым разговором.       Сегодня был обычный летний день. Астрид и Джеймс решили прогуляться по торговому центру, не подозревая, что именно это место всколыхнёт в памяти парня то, о чём он даже не подозревал всё это время.       Астрид и Джеймс медленно шли по коридорам того самого торгового центра, где когда-то, давно, произошла трагедия. Здесь всё было привычно и буднично: люди с пакетами, аромат кофе и сладкой выпечки, детский смех, музыка из динамиков. Но неожиданно для себя Джеймс почувствовал странное волнение, будто воздух вокруг стал гуще, а свет – резче. — Ты в порядке? — спросила Астрид, заметив, как он замедлил шаг. — Да… просто… какое-то странное ощущение, — отозвался он, оглядываясь по сторонам.       Его взгляд задержался на детской площадке, где сейчас играли малыши, и вдруг перед глазами вспыхнули обрывки воспоминаний: размытые лица, радостный смех, разноцветные шары, чей-то голос – тёплый, родной, зовущий по имени. Он увидел себя маленьким, бегущим к батутам; потом увидел женщину, держащую его за руку; потом – высокий силуэт мужчины, который смеялся и поднимал его на руки. Всё было залито ярким светом, а вокруг – счастье и ощущение праздника.       Джеймс остановился, вцепился в перила, словно пытаясь ухватиться за ускользающие воспоминания. Картинки сменялись одна за другой: вот он сидит за столом с бургером, картошкой фри и большим стаканом колы, кто-то обнимает его, звучит музыка, кто-то шутит. Потом всё меняется: громкие крики, паника, мелькающие силуэты, резкие голоса, вспышки света. Он почувствовал страх, холод и как кто-то закрывает его собой, защищая от чего-то страшного. В памяти вспыхнуло ощущение боли и темноты – и всё исчезло. — Джеймс? — Астрид осторожно коснулась его плеча. — Ты побледнел…       Он резко выпрямился, с трудом выдавил: — Прости… Мне нужно домой. Я… Прости, Астрид.       Не дожидаясь её ответа, он побежал прочь, оставив девушку в недоумении и тревоге посреди людного зала.       Вечером, когда город уже погрузился в сумерки, Джеймс сидел у окна, глядя на телефон, не решаясь написать первым. Но тут пришло сообщение от Астрид: «Можно я приеду?»       Джеймс встретил девушку у двери, он выглядел взволнованным. Он взял её за руку, и они поднялись на крышу его дома. — Прости, что ушёл так внезапно, — тихо начал он, опуская взгляд. — Просто… сегодня, когда мы были в этом торговом центре, у меня вдруг всплыли какие-то воспоминания. Всё было смутно, но… я увидел себя маленьким. День рождения, торт, шары… А потом – крики, страх, кто-то меня защищает, а потом темнота.       Астрид села рядом, взяла его за руку. — Кто это был? Ты помнишь их? — Я не знаю.. — он покачал головой. — Похоже, я видел своих родителей…       Джеймс никогда не рассказывал Астрид, да в принципе никому, о своей семье – девушка, хотя ей и было интересно, никогда не спрашивала парня об этом, потому что видела по его лицу и глазам, что ему не хотелось говорить на эту тему. — Знаешь, — начал Джеймс, лёжа на спине и глядя в звёздное небо, — я никогда не знал своего отца. Он ушёл из нашей жизни, когда я был совсем маленьким. Мама осталась одна, и ей пришлось быть и мамой, и папой одновременно.       Астрид повернулась к нему, её глаза светились интересом и теплотой, она ждала, жаждала продолжения. — Она была удивительной женщиной, — продолжил Джеймс. — И в то же время очень сложной. С одной стороны, она была невероятно доброй и заботливой. Помню, как она каждое утро готовила мне завтрак, даже если сама была уставшей после ночной смены. Она всегда умела найти время, чтобы выслушать меня, поддержать, обнять.       Он сделал паузу, улыбаясь воспоминаниям. — Но, с другой стороны, когда было нужно, она становилась очень строгой и жёсткой. Не просто мамой, а настоящим примером силы и стойкости. Она хотела вырастить настоящего мужчину, поэтому считала, что мне нужен не только домашний уют и комфорт, но и твёрдое руководство. Иногда она говорила мне: «Жизнь не всегда будет лёгкой, Джеймс. Ты должен уметь крепко стоять на ногах, даже если вокруг бушует буря».       Джеймс перевёл взгляд на Астрид, в его глазах светилась искренность. — Мне кажется, именно эта тонкая грань между добротой и строгостью сделала её такой особенной. И именно благодаря ей я научился не бояться трудностей и ценить настоящую поддержку.       Он вздохнул, словно отпуская тяжесть прошлого. — Но эта тема для меня всегда была очень болезненной, — признался он тихо. — Я не видел своих фотографий в младенчестве, только с четырёх лет. Мама всегда берегла их, но почему-то никогда не показывала мне старые снимки. Мне казалось, что в моём прошлом что-то скрыто, что-то, что мне не предназначено знать. Может, этих снимков не было вовсе…       Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями, а затем продолжил: — Однажды, когда мне было около шести, на семейном празднике собралась вся родня. Было много людей, смех, разговоры, и я чувствовал себя немного потерянным среди них. Не помню, как именно, но я как-то накосячил, и кто-то из дальних родственников крикнул мне какое-то оскорбление и обозвал приёмышем. Помню, я тогда застыл, не понимая, что происходит. Внезапно наступила тишина, а потом я услышал, как мама резко вздохнула и тихо всхлипнула. В тот момент я впервые почувствовал себя чужим среди своих. Мама быстро увела меня в комнату и сказала, что всё хорошо, что не надо обращать внимания на слова того человека, и вышла. Я даже через закрытую дверь слышал, как она орала на этого пьяного козла.       Он опустил взгляд, и в его глазах блеснули слёзы. — После этого случая мама решила, что нам нужно уехать, начать всё заново в другом городе. Мы отреклись от своей родни, оставили за спиной все воспоминания, прошлую жизнь. Теперь остались только мы вдвоём. Жизнь была нелёгкой. Мама трудилась на нескольких работах, чтобы обеспечить нас, часто возвращалась домой поздно и уставшей. Но она никогда не жаловалась и всегда находила силы улыбаться, чтобы я не чувствовал себя одиноким. Когда я пытался выяснить у неё, о чём говорил тот родственник, мама всегда уходила от ответа, меняла тему или просто говорила, что это не важно. Тогда я начал подозревать, что она что-то скрывает, что, может быть, я и правда приёмный. Эти мысли мучили меня долгое время. Но с возрастом я понял главное: неважно, кто мои биологические родители, важно, что мама меня очень любит, а я люблю её. Если бы мои настоящие родители действительно заботились обо мне, они бы меня нашли. А пока я здесь, с ней, и этого достаточно.       Астрид мягко сжала руку Джеймса, её голос стал тёплым и ободряющим: — Твоя мама – действительно удивительный человек. Я даже не могу представить, через что ей пришлось пройти, и при этом сохранить такую силу и любовь. Это невероятно! Она была твоей опорой и защитой несмотря ни на что. Я уверена, ты очень счастлив, что рядом с тобой есть такой человек!       Джеймс улыбнулся, чувствуя, как её слова проникают глубоко в сердце, принося облегчение и душевное тепло. — Спасибо, — тихо ответил он.       Наступила короткая пауза, наполненная молчаливым взаимопониманием. Астрид перевела взгляд на звёзды, словно собираясь с силами, чтобы открыть свою душу. — Знаешь, — начала она тихо, — у меня тоже есть история о маме… Она всегда была очень доброй и заботливой, у меня с ней связано очень много приятных моментов, но один… До сих пор не могу простить себя за те слова! Один день в году, в начале лета, мама закрывалась у себя в комнате, а папа на целый день уводил меня куда-нибудь гулять, на экскурсии, в мини-путешествия… каждый раз по-разному. И я не знала, почему. Сколько бы я ни спрашивала, ни папа, ни мама мне не отвечали. Мама вовсе начинала плакать и уходила в ванную. И вот в возрасте пятнадцати лет я всё узнала…       *       Астрид очень хотела поехать на концерт вместе с мамой. Это было долгожданное событие, о котором девушка говорила несколько месяцев подряд. Она представляла, как они оказываются в самом сердце звучащей музыки, заворожённо следят за артистами, а потом идут по оживлённым улицам города, ещё находясь под впечатлением, и делятся самыми яркими моментами. Для неё это была возможность провести время с мамой вне повседневных забот и рутины.       За несколько дней до концерта Астрид несколько раз напоминала маме о своих планах и просила пойти с ней. Но Валка каждый раз находила отговорки и отказывалась. В день концерта, услышав очередной отказ, Астрид почувствовала нарастающее разочарование и решила настоять на своём. — Пожалуйста, мама, пойдём! — настойчиво сказала она. — Это так важно для меня!       Валка молча встала со стула и, не произнеся ни слова, ушла в свою комнату, оставив Астрид одну на кухне. Девушка осталась стоять у плиты, пытаясь понять, почему мама не хочет разделить с ней этот момент.       Решив выяснить всё до конца, Астрид подошла к двери и, не раздумывая, резким движением открыла её и вошла в комнату. Её взгляд сразу упал на стол, где лежали фотографии. Среди них были яркие, живые снимки маленького мальчика, которого она никогда раньше не видела. На оборотной стороне одной из фотографий была аккуратная надпись: «Любимому сыну Иккуше сегодня четыре годика! 12.06.2002».       Астрид застыла на месте, растерянно смотрела то на фотографии, то на Валку; в своём порыве она даже не обратила внимания, что её мама, с выражением глубочайшей скорби на лице и мокрыми дорожками от слёз на щеках, сидела на коленях на полу рядом со столом. Внезапно в груди Астрид вспыхнула ревность, горькая и жгучая. Почему мама уделяет внимание ему, а не ей? Почему эти фотографии здесь, а она даже не знала о существовании этого «любимого сына»?       Сердце сжалось от обиды, а злость медленно поднималась из глубины души, переплетаясь с чувством растерянности и осознанием того, что её предали. Астрид почувствовала, как голос начинает дрожать, а резкие и колкие слова вырываются наружу: — Почему ты никогда не говорила мне о нём?! Почему я узнаю об этом только сейчас?! Почему ты ставишь того, кого здесь нет, выше меня?!       Валка опустила глаза, пытаясь сдержать слёзы, но Астрид не собиралась останавливаться. — Ты меня не любишь!! — выкрикнула она, не скрывая боли.       Девушка стояла, сжимая кулаки, её глаза горели от слёз и злости. Валка подняла голову, её лицо было бледным, а губы дрожали. — Что ты такое говоришь? — удивилась Валка – слова дочери были, как удар под дых. — Конечно я тебя люблю! — Тогда почему ты скрывала его от меня?! — Астрид шагнула ближе, голос стал ещё резче. — Почему я должна была узнать о нём вот так, случайно, как чужая?! Почему я не заслужила даже простого объяснения?! — Это было сложно для меня. Я боялась, что ты не поймёшь и это разрушит наши отношения. Пойми, этот малыш… он, как и ты, часть моей жизни. — Валка тяжело поднялась с пола и медленно приблизилась к дочери. — Часть твоей жизни?! — прорычала Астрид. — Ты даже не удосужилась сказать мне правду! Ты прятала его, как какой-то секрет, словно я – чужая! Ты говорила, что я для тебя – главное, а на деле всё оказалось ложью! Ты мне не мать!!       Валка отшатнулась, её лицо исказилось от боли, гнева и растерянности. Глаза наполнились слезами, губы дрожали, словно она боролась с собой, пытаясь удержать бурю эмоций внутри. Но в какой-то момент отчаяние взяло верх – в порыве ярости она резко подняла руку, собираясь ударить Астрид по лицу.       Стоик, только перешагнув порог дома, услышал гневный голос дочери, её громкие крики, и сразу бросился в комнату, откуда доносился шум. Его шаги были быстрыми и решительными, он чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля. Мужчина успел вовремя: он схватил руку Валки, остановив её движение буквально в двух-трёх сантиметрах от лица дочери. — Хватит! — строго сказал Стоик, глядя на жену. — Астрид, живо в машину! — жёстко добавил он, не повышая голоса, бросая короткий взгляд на дочь, – её щёки полыхали красным, глаза зло сверкали из-под нахмуренных бровей, она дышала громко и шумно.       Девушка круто развернулась и, не оглядываясь, вышла из комнаты, оставляя за собой тяжёлую тишину и разбитое сердце матери.       Валка медленно опустилась в кресло, всё её тело дрожало от обиды и гнева: она столько сделала для Астрид, а что получила взамен? «Ты мне не мать!» – эти слова, как острый нож, вонзились ей прямо в сердце. Стоик подошёл к жене, опустился рядом с ней на колени, приподнял за подбородок её лицо и посмотрел ей в глаза. — Она ещё маленькая и глупая, не понимает, что говорит. Ты прекрасно знаешь, что она любит тебя, а это сболтнула, не подумав, она просто поддалась эмоциям. Пожалуйста, проведи время с Иккингом, а с Астрид я поговорю! — мужчина говорил уверенно, спокойно, в голосе чувствовались забота и сострадание.       Стоик, не дожидаясь от Валки ответа, быстро встал и поспешил выйти из дома. Астрид молча ждала около машины, всем своим видом показывая, что очень зла и сейчас не стоит с ней разговаривать. — Садись! — скомандовал мужчина, открывая машину.       Сев на водительское место, Стоик замер, прислонив кулак к своим губам, – размышлял, что он должен сейчас сделать и что сказать. Астрид тревожно ёрзала на месте: то на него посмотрит, то на свои ноги, то в окно, то вздохнёт. Она предполагала, что отец ей устроит полный разнос. Но он продолжал сидеть неподвижно, а его лицо было бесстрастным. — Ты скажешь что-нибудь? — спросила девушка, не выдержав напряжённого молчания.       Стоик, ничего не ответив, завёл машину и повёз дочь в то место, где началась их общая история, – к детскому дому, откуда он вместе с Валкой когда-то забрал Астрид. Сначала девушка не понимала, куда её везёт отец, но вскоре начала замечать знакомые здания. Всё сильнее охватывало чувство тревоги – неприятное, ноющее, и она сама не замечала, как крепко, до боли, сжимает кулаки, кусает губы, а сердце то билось с неимоверной скоростью, то бухалось куда-то внутрь, как в пропасть, и становилось нечем дышать – и она сделала глубокий-глубокий вдох. Ей стало поистине страшно, когда Стоик припарковался прямо у ворот детского дома. — Что мы здесь делаем? — с дрожью в голосе спросила она.       Неужели она совершила настолько непоправимую ошибку, что её хотят вернуть? Астрид уже начала думать о том, что если это правда, то она просто уйдёт из жизни, лишь бы никогда больше не возвращаться в этот питомник и никогда не испытывать боли и разочарования из-за того, что от тебя в очередной раз отказалась приёмная семья. — Выходи, — твёрдо сказал Стоик.       Астрид послушалась и покорно вышла. Мужчина махнул ей рукой, указывая идти за ним. Он шёл прямо к воротам. — Папа, пожалуйста, не надо! Прости меня! Я обещаю, это больше не повторится, только пожалуйста, не возвращай меня сюда! Я не переживу этого! — со слезами на глазах умоляла девушка. — Скажи, Астрид, ты знаешь дальнейшую судьбу детей, которых не забрали из детского дома? — спросил Стоик, показывая рукой на детей, играющих на площадке. — Н-нет… — обречённо ответила она, опустив голову. — По статистике, сорок процентов становятся алкоголиками и наркоманами, ещё сорок процентов попадают в тюрьму, десять процентов заканчивают жизнь самоубийством и лишь оставшиеся десять процентов налаживают нормальную взрослую жизнь.       Девушка молча смотрела на отца, не понимая, зачем он это ей говорит. — Мы с твоей мамой забрали тебя отсюда, подарили тебе не только тёплый дом, вкусную еду, хорошее образование… мы подарили тебе нашу заботу и ласку, внимание и участие. Одним словом, мы подарили тебе семью. И мы делаем это не для того, чтобы ты чувствовала себя обязанной, нет. Мы делаем это, потому что очень тебя любим. Именно Валка настояла, чтобы мы забрали именно тебя – она знала твою историю и очень хотела сделать тебя счастливой. Вспомни прошедшие семь лет: она ухаживала за тобой, помогала с уроками, водила на кружки и в бассейн, готовила тебе вкусняшки, читала сказки на ночь… – делала всё, чтобы порадовать тебя… Именно из таких, казалось бы, мелочей и закладывается фундамент будущей счастливой взрослой жизни… те самые десять процентов… Подумай об этом. И на досуге припомни, как часто забирают детдомовцев в семьи и насколько дети довольны своей новой семьёй…       Астрид, хоть и была до сих пор в гневе, но к словам отца она прислушивалась всегда. Кажется, она начала осознавать, что наговорила много лишнего. На ровном месте устроила скандал и очень сильно обидела мать. — Скажи, Астрид, кого из людей ты любишь больше всех? — Стоик задал вопрос, которого девушка совершенно не ожидала. — Конечно, тебя! — без раздумий ответила она. — Вот представь, что ты будешь чувствовать, если меня вдруг не станет? — Я… я не знаю… Не хочу думать об этом! — ответила Астрид, осознавая, что одна только мысль об этом была невероятно страшной и мрачной. — Раньше у нас с Валкой был сын, Иккинг. Мы любили его больше жизни. В день его рождения в торговом центре, в котором мы отмечали праздник, террористы устроили бойню, пострадавших было около тысячи человек… Это был последний день, когда мы видели нашего сына. Мы с женой прошли через то, что ты только что не смогла представить… И те фотографии, которые ты увидела на столе у мамы в комнате – это единственное, что у нас осталось в память о нём, — Стоик говорил медленно и тихо, каждое слово давалось ему с трудом. — Получается, единственный день в году, когда мама закрывается у себя в комнате, – это день рождения Иккинга? — Всё верно!       Астрид опустила взгляд, стараясь сдержать слёзы, которые жгли глаза. Впервые она увидела перед собой не просто маму, а человека, который пережил невыносимую боль и потерю. В этот момент обида начала растворяться, уступая место пониманию и сочувствию. И раскаянию… — Я… я не знала — сказала она тихо. — Отвези меня домой, я должна перед ней извиниться! — добавила, подняв голову и посмотрев Стоику в глаза; в её взгляде читались вина и стыд.       * — Мы тогда с ней хоть и помирились, но мне до сих пор стыдно за всё, что я ей наговорила… — прошептала Астрид, обняв колени и уставившись в пол. — Главное, что вы любите друг друга! — произнёс Джеймс и приобнял её за плечи. — Спасибо тебе, что всегда поддерживаешь меня! — ответила девушка, пододвинувшись к парню вплотную и прислонив голову к его груди. — А что получается, у меня и у Иккинга днюха в один день, — улыбнувшись, сказал парень. — Совпадение? — Не думаю…       На мгновение они оба ушли в себя, позволяя тишине, нарушаемой лишь звуками ночи и их дыханием, заполнить пространство между ними. Астрид чувствовала тепло его руки на своём плече. Он вдруг склонил голову и поцеловал её в макушку, и ещё раз. Он продолжал обнимать её одной рукой за плечи, а вторую поднёс к её лицу и нежно провёл пальцами от виска по щеке до подбородка и назад, потом его пальцы медленно заскользили по её волосам за ушко и по шее, и обратно. Он гладил так ласково и чувственно, что по телу Астрид побежала волна приятных мурашек. Девушка решила сделать первый шаг: скинула плед, словно сбрасывая с себя все сомнения и страхи, и, повернувшись к Джеймсу лицом, она посмотрела ему в глаза; в этом взгляде читались решимость, нежность и призыв.       Он ответил улыбкой – они поняли друг друга без слов. Всё происходило естественно, без спешки и давления, только два человека, которые искренны и честны, полностью доверяют друг другу и готовы открыть свои сердца.       Когда она сняла футболку, это было не просто действие – это был символ нового этапа, шаг навстречу близости и взаимному принятию. Их губы встретились в поцелуе, полном обещаний и нежности, и мир вокруг перестал существовать.       Время словно остановилось: вокруг была только тишина ночи, мерцание звёзд и тепло их близости. Они не спешили, наслаждаясь каждым мгновением, каждым вздохом и каждым взглядом, который говорил больше, чем тысячи слов.       Астрид медленно отстранилась от Джеймса, осторожно положила руку ему на грудь, почувствовав учащённое сердцебиение, и тихо сказала: — Я готова.       Джеймс улыбнулся в ответ, нежно сжал её руку и притянул к себе. Их губы снова встретились в поцелуе, который стал началом новой главы – главы доверия, тепла и взаимной любви.       Два месяца спустя       Ближе к обеду к дому Валки и Стоика подъехала чёрная машина с тонированными стёклами. Водитель, одетый в строгий костюм, постучался в дверь и, когда она распахнулась, торжественно произнёс: — Доброе утро. Вас ждут на важном мероприятии, ваше присутствие обязательно.       Валка и Стоик переглянулись, слегка удивлённые, но не стали задавать лишних вопросов: Астрид заранее предупредила их, что они приглашены на событие, которое нельзя пропустить, но не уточнила, что именно за мероприятие. — Как думаешь, куда нас повезут? — спросила Валка, пока они садились в машину. — Не знаю, — ответил Стоик, пожимая плечами. — Астрид сказала, что это сюрприз…       По дороге в машине царило молчание, нарушаемое лишь тихим шуршанием шин по асфальту и лёгким звучанием классической музыки из магнитолы. Валка смотрела в окно. Стоик, не выдержав, спросил: — Ты думаешь, это что-то, связанное с работой Астрид? Может, награждение или выставка? — Без понятия… — тихо ответила она. — Но почему она не сказала нам прямо?       Они обменялись вопросительными взглядами, пытаясь понять, что же их дочь задумала.       Машина остановилась у высоких ступеней старинной церкви. Валка и Стоик вышли, ощущая сильное волнение. Они вошли внутрь и остановились в нерешительности, не зная, что делать дальше. Играла тихая музыка органа, и её звуки поднимались к потолку, к высоким сводам с витражными окнами; вдоль стен и у алтаря стояли, чередуясь, высокие подставки с букетами живых цветов и с горящими свечами, центральный проход до алтаря был украшен гирляндами из переплетённых живых цветов и белых лент; воздух в помещении был наполнен нежнейшим ароматом; слышался приглушённый гул голосов переговаривающихся вполголоса гостей. Все были одеты празднично и элегантно. У алтаря, под ярким светом светильников и в сиянии свеч, стояли двое парней, разговаривали; у иконостаса стоял священник в бело-золотых одеяниях с библией в руках. — Валка, ты видишь это? — прошептал Стоик, широко открыв глаза. — Что здесь происходит? Это… свадьба?.. — выдавила Валка, всё ещё не понимая, при чём тут они. — Похоже на то, — ответил Стоик, тоже ошеломлённый.       К ним почти сразу подошёл парень в светлом костюме и с бейджиком на груди – один из организаторов – и, поприветствовав их, мягко сказал: — Пожалуйста, пойдёмте со мной, я покажу Ваши места.       Они сели в первом ряду, всё ещё в недоумении, и огляделись. Их взгляды задержались на высокой статной фигуре молодого человека в тёмных брюках и жилетке, держащего букет белых роз, – он стоял спиной к гостям; второй парень – светловолосый, видимо, друг жениха – отошёл чуть в сторону. В груди Валки что-то дрогнуло – непослушные каштановые волосы жениха показались ей знакомыми и родными. Стоик заметил её реакцию и тихо спросил: — Валка, ты в порядке?       Валка кивнула, стараясь собраться с мыслями, но её сердце то замирало, то бешено колотилось. Она не могла отвести взгляд от фигуры жениха, стоящего в ожидании начала церемонии. — Прошу прощения, мисс Хофферсон просит Вас к себе, так как ей пока нельзя выходить в зал, — неловко проговорил тот самый парень-организатор.       Он отвёл Валку и Стоика в небольшую комнату рядом с алтарём, где их ждала Астрид. Она была в свадебном наряде, белая и воздушная, и прекрасная, как нимфа. Её глаза сияли от счастья и волнения. Подружки невесты тут же выпорхнули из помещения, давая невесте возможность поговорить с родителями. — Мама, папа, дорогие мои! Я так рада видеть вас! — воскликнула она, взяла их за руки и затараторила дальше, будто боясь, что её прервут и не выслушают: — Прежде чем начнётся церемония, я хочу рассказать вам про моего жениха. Это Джеймс Хэддок. Он прекрасный человек, добрый и надёжный. Он работает ведущим разработчиком в GreenSoft. А ещё он преподавал у нас на факультете. И я его очень люблю. И простите, что не рассказала раньше. Хотела устроить вам сюрприз.       Сказать, что Валка была изумлена – ничего не сказать, такого шока она не испытывала с момента исчезновения маленького сына. И сейчас она не знала, что нужно делать, что сказать. Слова вырвались сами собой: — Да, доча, не ожидали от тебя такого! Надеюсь, что это не мстя за Иккинга, — и женщина слабо улыбнулась.       Астрид задорно рассмеялась и ласково произнесла: — Ну что ты, мамулечка, конечно, нет!       Валка кивнула и нежно прикоснулась к щеке дочери: — Ты счастлива с ним? — Безумно счастлива! — с чувством прошептала Астрид. — Это главное!       Астрид глубоко и облегчённо вздохнула и перевела взгляд на отца. Он молча стоял рядом, его обычно спокойное, словно высеченное из камня лицо было непроницаемо, но в глазах отражалось глубокое волнение. Астрид сделала шаг к нему, осторожно взяла в свои ладони его большую, сильную руку. — Пап… — голос её дрогнул от нахлынувших эмоций. Она сжала его пальцы. — Папа, я… я знаю, ты не очень любишь… всю эту суету, — девушка сделала паузу, собираясь с духом. Отец смотрел на неё, не отводя взгляда. — Но сегодня… сегодня очень важный день. Для меня. Пожалуйста… — она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была мольба и безграничное доверие. — Проводи меня к нему… К алтарю… — Хорошо, — прозвучало тихо, но твёрдо. Одно-единственное слово, в котором было и согласие, и обещание быть рядом в этот самый важный для неё момент.       Организатор осторожно приоткрыл дверь: — Все готовы? Пожалуйста, проходим в зал. Пора начинать.       Спустя несколько минут       Орган громко заиграл торжественную мелодию, возвещая о начале церемонии. Валка сидела в первом ряду и с трепетом наблюдала за происходящим. Её сердце колотилось от радости и волнения за дочь. Дверь в глубине зала распахнулась.       Стоик вёл Астрид к алтарю. Он шёл твёрдым шагом, осторожно поддерживая дочь под руку. Астрид сияла: её белое с лёгким серебристым отливом платье струилось до пола и тянулось за ней небольшим шлейфом, в золотистых волосах – заколка с белыми цветами и небольшим голубым камешком под цвет глаз, искрящийся взгляд, полный любви, восторга и лёгкого страха был устремлён вперёд – на жениха.       Джеймс стоял у алтаря, не сводя восхищённых глаз с невесты и мужчины, ведущего её под руку. Крепкая мощная фигура и борода её отца показались ему как будто знакомыми, что-то дрогнуло в глубине его памяти. Силуэт… такой знакомый… Мелькнула неуловимая тень дежавю, но он отогнал её, списав на волнение. Весь его мир сейчас сузился до одного образа – его любимая Астрид, такая трогательно прекрасная, такая милая, такая бело-воздушная, словно облачко, плыла к нему по ковровой дорожке.       Стоик подвёл Астрид к алтарю. Он остановился перед Джеймсом и передал руку дочери в его руку. На мгновение их взгляды встретились: одновременно тяжёлый, требовательный и изучающий взгляд отца невесты и серьёзный и взволнованный, но смелый взгляд жениха. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и Стоик решительно протянул руку молодому человеку. — Джеймс, — произнёс Стоик, его низкий голос звучал неожиданно тепло, но с привычной прямотой, — береги её! Она – весь наш мир!       Джеймс, тронутый его доверием и немного смущённый, ответил на рукопожатие. Его рука крепко сжала сильную ладонь отца невесты. — Спасибо, сэр. Обещаю! — искренне ответил он.       В этот момент, стоя так близко и глядя в лицо Джеймсу, Стоик заметил на его подбородке, чуть левее центра, небольшой, но отчётливый шрам – тонкая белая линия, знакомая до боли. Тот самый шрам… От падения с качелей… Казалось бы, ну кто в детстве не падает с качелей… но края того сиденья было полукруглыми, и шрам остался в виде полумесяца.       Стоик замер. Его пальцы, сжимающие руку Джеймса, вдруг оцепенели в мёртвой хватке, он не отпускал её, не мог пошевелиться. Всё вокруг словно погрузилось в туман – он ничего не видел и смотрел только на этот шрам на подбородке молодого человека. Кровь отхлынула от его лица, и оно стало белым, как мрамор, а через секунду на нём сменилась гамма эмоций: шок, неверие и какая-то дикая, почти болезненная надежда.       Валка, наблюдавшая за ним, мгновенно почувствовала, что что-то не так. Его неподвижность и бледность бросались в глаза, а напряжение, исходившие от Стоика, вцепившегося в руку жениха, было почти осязаемым – это выходило за рамки простого волнения, и даже за рамки приличия. Валка, поддавшись порыву, встала и быстро направилась к нему, не обращая внимания на удивлённые взгляды гостей. — Стоик? Что случилось? — тихо, но тревожно спросила она, подходя сбоку. — Посмотри сама… — медленно ответил он.       Её взгляд скользнул с лица мужа, застывшего то ли в немом ужасе, то ли в надежде, на лицо Джеймса. Она вглядывалась в его черты: густые каштановые волосы, которые казались больше непослушными, чем волнистыми, разрез глаз, к тому же зелёные, форма носа, линия губ… И этот шрам… Шрам!       Как удар молнии, как падение в бездну и взлёт одновременно. Валка вскрикнула, рука сама потянулась к губам, чтобы заглушить звук. Ликование и удивление отразились в её широко распахнутых глазах. — Иккинг?! Иккинг… — внезапно охрипшим голосом повторяла она. Шагнула к парню ближе, протянула дрожащую руку к его щеке, но замерла, не смея коснуться. — Боже мой… Сын мой… Это… это ты?       Джеймс смотрел на них, совершенно растерянный и испуганный. Он отступил на шаг, его рука наконец выскользнула из оцепеневшей хватки Стоика. — Я… — его голос дрогнул. — Простите, но… я не знаю Вас. Вы меня с кем-то путаете…       В этот момент массивная входная дверь церкви отворилась и вошла женщина – мать Джеймса, с букетом цветов и радостно улыбающаяся. Она прошла ещё несколько шагов, пока, наконец, поняла, что происходит у алтаря. Увидев мужчину и женщину рядом со своим сыном, Эмили побледнела, улыбка пропала с лица, букет выпал из опустившихся рук: она поняла, кто эти люди и что именно у них она когда-то забрала мальчика.       *       Двадцать лет назад       Несколько дней Джеймс провёл в больнице, но никто так и не пришёл за ним. Родственников так и не нашлось, а сам он не мог рассказать о себе ни слова. Врачи и медсёстры смотрели на него с жалостью, понимая, что его будущее пока остаётся неопределённым.       К мальчику подошла медсестра. Молодая женщина среднего роста с добродушным лицом и грустными глазами. Она присела на край его кровати, мягко улыбнулась и сказала: — Привет, малыш. Меня зовут Эмили. А как тебя зовут? Откуда ты?       Но мальчик только растерянно качал головой, не в силах ответить. Его глаза блуждали, словно он пытался что-то вспомнить, но память упорно молчала.       Эмили вздохнула, погладила его по голове, поднялась и вышла из палаты. Она знала, что официально мальчик числится как «неизвестный», и что его судьба пока в руках системы. Все эти дни она наблюдала за ним – он такой очаровашка, совсем малыш, а уже такой серьёзный и стойкий, и одинокий. В глубине души она уже приняла решение забрать его себе. Не просто забрать, как котёнка с улицы, а ей было жизненно необходимо о ком-то заботиться, дарить свою любовь и тепло, ей так хотелось сделать счастливым этого малыша – именно этого малыша, такого же одинокого, как она сама, в котором она почувствовала родственную душу и необъяснимую духовную связь, а главное – другого шанса у неё уже никогда не будет.       Понимая, что просто так забрать ребёнка из больницы невозможно, женщина действовала осторожно и продуманно. Она знала, что службы опеки строго следят за такими случаями, когда дети по разным причинам остаются без родителей, поэтому нужно было всё сделать быстро, и чтобы никто ничего не заподозрил. Её бывший сокурсник, а ныне чиновник министерства здравоохранения, и дальний родственник, работник администрации города, помогли ей решить эту проблему (изначально, конечно, отговаривали, пугали уголовной ответственностью, но женщина, клятвенно уверив их, что будет молчать, настояла на своём – нельзя, чтобы о мальчике остались хоть какие-то сведения в детском доме, куда его точно определят).       В кратчайшие сроки были собраны и оформлены необходимые документы: медицинские справки, протоколы осмотра квартиры, разрешения… составлены акты, вынесены судебные постановления. Процесс усыновления прошёл успешно, и вот: она мама маленького мальчика, а Джеймс – именно так она его назвала – её сын.       Оставался последний шаг: Эмили, выбрав самый подходящий момент – позднюю ночь, тихо вошла в палату, бережно взяла спящего Джеймса на руки и вынесла его из больницы так, чтобы их никто не увидел. Преступление – нет, об этом она не думала. В этом огромном чужом мире у неё наконец-то появился свой собственный мир – своя семья, – и ни за что на свете она не позволит его разрушить.       Для мальчика началась новая жизнь в новом доме, он был окружён заботой и любовью. Но в сердце Эмили жила тревога: она понимала, что тайна не может оставаться скрытой вечно, и однажды прошлое может настигнуть их обоих.       *       Джеймс замер… Воспоминания хлынули волной… «Валка… Стоик…» — вырвалось хрипло. В церкви воцарилась гробовая тишина. По щекам Валки и Стоика текли слёзы – сын вспомнил их.       Эмили, бледная как полотно, подбежала к сыну: — Джеймс, что бы ты ни услышал, помни, я сделала это ради тебя! Чтобы защитить! Чтобы дать тебе жизнь, которую ты заслуживаешь!       Валка уже не сдерживалась. В её глазах полыхала ярость – двадцать лет боли и страданий вырвались наружу. Она метнулась к Эмили, как фурия. — Ты!! Ты украла его у нас!! — её крик разорвал тишину. — Ты украла нашего сына! В самый страшный момент! Когда мы искали его по больницам, когда умирали от горя! — Валка замахнулась, и все услышали звук звонкой пощёчины. Стоик едва успел схватить её за плечи, удерживая от следующего удара.       Голова Эмили от резкого удара дёрнулась в сторону, с губ сорвался болезненный вскрик. Она медленно повернула голову, прижимая ладонь к покрасневшей щеке, выпрямилась, её страх сменился гневом: — Я спасла его!! Я дала ему дом, любовь, будущее! Я вырастила его! Он МОЙ сын!! И вы не отнимете его!! Никогда!!       Стоик, всё ещё удерживая дрожащую от негодования Валку, обратился к Джеймсу, его голос прерывался от избытка эмоций: — Сын… Иккинг… Теперь ты знаешь правду. Мы твои родители. Твоя настоящая фамилия – Хофферсон. По закону наш сын был признан умершим много лет назад. Но мы подадим заявление в суд и восстановим твои документы, вернём тебе твоё настоящее имя. Ты вернёшься домой. Навсегда! — Нет!! — закричала Эмили, вставая между Стоиком и Джеймсом. — Его зовут Джеймс Хэддок! Он мой сын! Я не позволю!       В этот момент Астрид, до сих пор стоявшая в оцепенении, не в силах поверить в происходящее, сделала шаг вперёд. Её лицо было мертвенно-бледным, руки сжимали маленький букетик невесты так, что побелели костяшки. Она посмотрела на Джеймса (или уже Иккинга), потом на родителей, обвела взглядом перешёптывающихся гостей. Голос её прозвучал тихо, но чётко и категорично, разбивая последние надежды на простое решение: — Джеймс… то есть Иккинг… Есть ещё один момент… — она сделала глубокий вдох. — Это… это усложняет всё… я беременна.       Грохочущая тишина обрушилась на зал в очередной раз. Даже Эмили замерла с открытым ртом. Стоик отпустил Валку, и оба стояли, уставившись на дочь. Священник ахнул, схватившись за крест. Всего несколько минут назад радость и счастье переполняли присутствующих, а сейчас на их лицах застыли шок, ужас, изумление и немой вопрос: «Как теперь быть?!»       Иккинг стоял как громом поражённый. Стало тяжело дышать. Он глубоко вдыхал и медленно и шумно выдыхал, пытаясь успокоиться и унять бешеное сердцебиение. Он смотрел то на Валку и Стоика – своих вновь обретённых, измученных болью утраты, родителей, то на Эмили – женщину, которая когда-то украла его, но подарила материнскую любовь, заботу и новую семью, то на Астрид – свою любимую, которую он назвал своей невестой и горячо желал назвать своей женой, – без неё его жизнь уже не имела смысла. Стоял растерянный и немного жалкий.

«Я беременна!»

      Эти два слова, произнесённые Астрид не громко, повисли в гробовой тишине зала. Было слышно лишь пение птиц за окном и потрескивание горящих свечей. А в следующее мгновение, словно ледяная волна, прокатился коллективный вздох, сменившийся сердитым гудением, как растревоженный улей. Начали говорить все и сразу, кто-то шёпотом, кто-то показательно громко. — Боже правый! — сорвалось с губ пожилой женщины в первом ряду, и она схватилась за сердце. — Нет!.. Это же… — мужчина рядом с ней не закончил фразу, вскочив с места и застыв с открытым ртом. — Кровосмешение! — прокричал кто-то сбоку, и это слово, прозвучавшее как приговор, эхом разнеслось под сводами. — Господи, помилуй! — Тише! Не смейте!! — резко парировал другой голос – поднялась молодая женщина. — Любовь – не преступление! Они не знали! — Не знали?! А теперь-то знают! Что они будут делать?! Ребёнок!.. — Позор!! Позор!! — доносилось из глубины зала. Несколько человек демонстративно поднялись и направились к выходу. Хлопнула тяжёлая дверь. Этот звук прозвучал, как выстрел.       Хаос нарастал. Споры вспыхивали и тут и там, кто-то уже кричал, кто-то размахивал руками. Священник стоял у царских врат, бледный, перебирая чётки, его губы беззвучно шевелились в молитве. Веселье и торжество обратились кошмарным судом общественного мнения, где молодые стали обвиняемыми.       Валка издала стон, похожий на предсмертный хрип. Её ноги подкосились, и она рухнула бы, если бы Стоик не успел её подхватить. Он стоял, поддерживая ослабевшую жену, которая теряла сознание, но сам казался сломленным колоссом. Его взгляд, полный невыносимой боли, был прикован к сыну. Двадцать лет! Двадцать лет ада и призрачных надежд… И вот он здесь… и что?! Они даже не могут обнять его, назвать своим сыном… А ещё и это…       Эмили бросилась к Джеймсу, уцепляясь за его руку, как утопающий за соломинку. — Он Джеймс!! Джеймс Хэддок!! Он мой сын!! — её голос сорвался на истеричный крик, обращённый ко всем и ни к кому определённо. — Ваши законы, ваши условности… они не имеют значения! Он любит её! Они ждут ребёнка! Вы не можете это разрушить! — её глаза метались, ища поддержки, но находили лишь осуждение или жалость.       Астрид не выдержала. Слёзы, которые она пыталась сдержать, хлынули ручьём. Она сделала несколько шагов назад, отходя от Иккинга, от Эмили, от родителей, словно желая убежать от этого кошмара. Её рука инстинктивно легла на живот. «Я… я не знала… Я…» – запинаясь шептала она. Гордость невесты сменилась позором и ужасом перед будущим. Её мир рухнул… дважды… – потеря жениха и клеймо на ребёнке.       Джеймс стоял в эпицентре бури. Вид рыдающей Астрид, бледного лица матери, сломленной фигуры отца, истерики Эмили – всё это обрушилось на него внезапно и с такой силой, словно сошла снежная лавина и накрыла его, не давая возможности выбраться. В ушах звенело от криков и возгласов гостей. Слова «брат», «сестра», «инцест», «ребёнок» бились в висках, как молотки. Его словно разрывало на части.       С одной стороны – родная кровь и долг… Валка и Стоик Хофферсон. Их страдания длиною в двадцать лет жизни. Их руки, протянутые к нему сейчас. Возвращение имени, дома, семьи. Но ценой чего? Отказа от Астрид? Отказа от их общего ребёнка? Объявить своё дитя плодом греха? Предать любовь во имя долга перед кровью – только что обретённой семьи?       С другой стороны – любовь и ложь… Астрид – женщина, которую он любит. Ребёнок – их будущее, их плоть и кровь, растущая внутри неё. Эмили Хэддок – женщина, давшая ему вторую жизнь, пусть и основанную на лжи. Признать Эмили? Сохранить имя Джеймс? Жениться и дать ребёнку фамилию Хэддок? Но это – плевок в душу Валке и Стоику. Это согласие с кражей! Это отречение от самого себя – Иккинга! Предать кровь во имя любви, построенной на неведении?       Ком сдавил горло. Холодный пот выступил на лбу. В глазах потемнело. Он видел, как Астрид, не выдержав осуждения, отвернулась и присела на корточки, её плечи содрогались от рыданий. Видел, как Эмили, стиснув его руку до боли, шипела что-то Стоику, чьё лицо стало каменным. Видел слёзы Валки, беззвучно катящиеся по щекам. — Я… — его голос был чужим, хриплым, едва слышным в общем гуле зала. Он попытался вдохнуть, но никак не получалось – словно где-то в груди встал ком и перекрыл дыхание. — Я не могу… — он пошатнулся, схватившись за край ближайшей скамьи, и опять замолчал. — Выбирать… между… вами… Зачем? Зачем вы узнали меня…       Мир плыл. Каждое слово ему давалось мучительно. Он поднял глаза, и в них читалась агония существа, загнанного в угол. Невыносимая тяжесть выбора – не между правильным и неправильным, а между предательством и… другим предательством – давила на него. Счастливое будущее, сиявшее перед ним несколько минут назад, превратилось в минное поле, где любой шаг – взрыв, калечащий всех, кто теперь оказался с ним рядом. Он стоял, словно разрываемый на части, парализованный ужасом перед неизбежным падением в любую из бездн, зная, что выхода нет. Или…       Вдруг вспомнились слова Эмили: «Жизнь не всегда будет лёгкой, Джеймс. Ты должен уметь крепко стоять на ногах, даже если вокруг бушует буря».       В воздухе вновь повисла звенящая тишина. Спорящие замолчали. Все ждали. Ждали слова, жеста, решения, которого не было и, возможно, не могло быть. Финал ещё не был написан, и его ужасающая неопределённость висела в воздухе тяжелее свинца.

***