Let the cat out of the bag

Мэттью подталкивает носком ботинка жучиный анклав у самого края дороги. Жук жужжит. Мэттью смотрит. Когда панцирь, хитиновый и твёрдый, приземляется прямо над здоровенным муравейником на заднем дворе их с Чилтоном дома, протяжный гул от насекомого заполоняет собой всё пространство. Уползая от скопления муравьиных солдат прочь, усач двигается к лужайке - но спустя секунду разворачивается всем своим неповоротливым тельцем обратно. Кажется, он заинтересован. Возможно, армада из чёрных (достаточно агрессивных) солдат - тоже; судя по тому, какой кучкой они столпились вокруг гнезда в оборонительной стенке. А еще спустя время на траве уже кишит ожесточённая битва, достойная экранизации в каком-нибудь эпичном боевике девяностых. С масштабом, спецэффектами в виде тактических пауз и яростью - разве что музыки не хватает. А Мэттью Браун... Мэттью Браун за всем этим действом наблюдает. Не вмешиваясь и стараясь проявлять экзистенциализм "божественного отца", смотревшего на низших созданий: не очень заинтересованно и не так чтоб с азартом, но ничего другого ему просто не оставалось. Он оставил ключи от дома на парковке. Забыл, потерял, проворонил, какая разница? - а возвращаться или взламывать замок собственными силами не хотелось. Первое - потому что Мэттью уже разомлел от жары и никуда в такой ад не потащится. Второе - потому что за очередной испорченный замок Фредерик оторвёт ему голову. А Браун, как преданный и послушный пёс, даже не сможет этому насилию нормально сопротивляться... Он же обещал, в конце-то концов. Обещал, что не тронет господскую шею и пальцем, пока ещё живо то, что делает его человеком... Поэтому Мэттью уже полчаса сидит на корточках перед муравейником и развлекает себя наблюдением за мини-баталиями, дожидаясь, пока доктор Чилтон соизволит наконец вернуться домой. Ему вообще не очень-то нравилось, что Фредерик в последнее время вновь вернулся к истокам и стал проповедовать психиатрические устои; по мнению бывшего (но все же весьма опытного) медбрата, писатель-фантаст из Чилтона получался куда лучше, чем психиатр. Даже из него самого он вышел бы лучше, — ироничная мысль. Его предположения о том, что Фредерик изучает его точно так же, как он сейчас рассматривает вблизи глупых букашек в муравейнике, оказались вполне ожидаемыми. Настолько, что Мэттью даже не был удивлён, увидев однажды на столе у доктора трактат о себе любимом; не только о себе, разумеется - но он предполагает, что мешанина из выдумок была скомпилирована Фредериком в основном из него и из старины-Абеля... Может быть, с примесью "Того-Кого-Нельзя-Называть"?.. Он не уверен. Браун скучающе отворачивается от насекомых. Книга раскупалась милионными тиражами, принося доктору славу и так необходимое внимание к эго - невзирая на то, что от правды там было процентов пятнадцать, хмыкает про себя Мэттью. Когда он впервые открыл пару страниц из середины, то вообще подавился арбузной косточкой. Как легко зарабатывать миллионы... Он хоть и не был согласен с большинством оттуда перечисленного - однако логику подобного спроса понять всё ж таки мог. По крайней мере, частично. Столько всего нудного - а главное, ради чего... Он вообще периодически об этом размышлял. Не сказать, чтобы постоянно, лениво думает Браун за игрой в своих мелких "солдатиков" - но иногда накатывало. С тех самых пор, как его назвали дьяволом: Мэттью не помнит, кто и при каких обстоятельствах, но банальное оскорбление (оскорбление ли?..) въелось изнутри на подкорку памяти. Так же, как туда въелось и услышанное когда-то давно по телешоу клише, которое запало потом в душу подобно сверхзвуковой ракете. «Миру нужны плохие люди. Чтобы отгонять тех, кто был ещё хуже.» Он всего лишь, можно сказать, выполняет очистительную функцию. Пустой взгляд устремлён на небо. Муравьи с жуками, личинки и все прочие обитатели микромира позабыты за ненадобностью. Мэттью быстро потерял к букашкам интерес, перескочив мыслью на более важные вещи. Но... Может, был и другой вариант? Тот, который он, Мэттью, по какой-то загадочной причине пропустил через сито мозга?.. Брови ребристо хмурятся. Браун подпирает подбородок ладонью, погружённый в себя. И думает. Появление в его жизни смысла - Фредерика - заставило скучающее сознание пересмотреть некоторые в этой жизни установки. Чуть-чуть. Самую малость. Нелепо, волнующе, бредово - но он и сейчас чувствует какое-то любопытно-интригующее ощущение внизу живота, вспоминая взгляд, коим одарил его доктор при желанном ответе на его вопрос в прибрежном городке Барселоны. Тогда он испытал совершенно новый спектр эмоций; Мэттью не стал бы лгать, что он не был приятным. Ни разу ещё ему не приходило в голову, что он может существовать по-другому. Не было необходимости - Браун хмыкает, подцепляя ногтем матку с темноватым брюшком; только дурак стал бы менять то, что работало изначально. Но все же мысль эта въедливым оксидом не давала покоя вот уже который год после их с Фредериком побега. В конце концов... Он ведь волен делать, что угодно. Он не был стеснён рамками их мыслей, жалкими и ничтожными. Не обязан им следовать - так же, как не обязан следовать чему-то другому; так почему этим "чем-то", хмурится Браун, непременно должно быть ублюдство?.. Он, нахрен, не подчиняется законам природы. В том числе и своим собственным. А еще он просто любит непредсказуемость. Распугав муравьёв под подошвой и завершив тем самым затяжную войну, Мэттью поднимается на ноги.

***

Входная дверь с грохотом отскакивает от стены в прихожей. —Это... Это что такое? Нет ответа. Тогда Фредерик спрашивает настойчивей: —Я тебя спрашиваю! Ты с ума сошел, Браун?! Неохотно, но Мэттью все же отрывается при этом крике от своего занятия. Восемь картонных коробок пищат что-то на неизвестном ему языке, а самая дальняя вдруг неожиданно затихает. Изнутри высовывается треугольное ухо. Ухо ведёт сначала в правую сторону, потом в левую - а уже спустя мгновение, поднапрягшись, на свет вываливается не очень большое туловище; одно из примерно пятнадцати, прикидывает про себя Мэттью, пощупав для верности тоненький хвост на предмет повреждений. Пока Чилтон продолжает ошалело пялиться на зверьков - так, словно увидел вместо них как минимум с десяток освежёванных трупов - Мэттью укладывает котёнка обратно на подстилку из шерсти. —Отвечая на первый ваш вопрос, доктор Чилтон: это коты. Детёныши-коты, вернее. Или кошки. Я ещё не рассматривал. Браун невозмутимо продолжает перематывать коробки скотчем, чтобы положить на дно уплотнитель для лучшей терморегуляции. —Уведомляя о втором недовольстве - нет, доктор Чилтон. Я не сумасшедший. И то, что я полгода сидел под вашим наблюдением в Балтиморской клинике для душевнобольных преступников, ещё ничего не значит... Откинув со лба волосы, он выдыхает: —...вы не понимаете. Это другое. Пока Чилтон не успел съязвить ещё что-нибудь едкое, он поспешно бормочет: —Я их буду пристраивать. Новый охрипший вопль застревает у доктора в глотке. —Как?! Каким образом, чёртово ты чудовище?! —У меня неплохой дар красноречия, — иронично взглянув на своего психиатра из-под козырька тусклой бейсболки, Мэттью с удовольствием скалится, — Вы и сами в этом убедились. Только не говорите, что забыли мой первый день нашего собеседования... А то я вам этого не прощу. С едва заметной угрозой он глядит на оторопевшего Чилтона. И вязко, лениво выпускает из лёгких воздух. Он говорит ему правду. Он говорит ему почти то же, что говорил и тогда - не один год назад, давно-давно, будто бы в прошлой жизни: —Я могу многое, доктор. Ледяная усмешка. —Уговаривать. Угрожать. Лгать. Манипулировать. Не то чтобы это что-то приятное - но ради благого-то дела можно? — хмыкнув, Браун чешет костяшкой что-то мягкое; сонная голова с любопытным влажненьким носом высовывается из коробки, — Вот этот вот товарищ, например, подтвердит. Уши видите? Их оставшуюся часть, вернее. Вороны подрали, или еще какая штука... Я не вникал. Взбудораженный проявлением ласки котёнок карабкается ему между лацканов, короткими лапами по швам перебирая. Браун ссаживает его назад в коробку: он ещё не закончил. —И?! Фредерик все еще в бешенстве. Мэттью не понимал, чего он так взбеленился - всего-то штук пятнадцать животных; он вот вообще ежедневно работает в человечьем зоопарке из обезьян, и ничего. Не жалуется же. Нетерпеливый щелчок пальцами. —А то, доктор Чилтон, — он все же вздыхает, — Как думаете, много народу захотят приютить у себя патологическое создание? —Ну я же тебя приютил. С возмущённым от праведного негодования взглядом Браун пялится в самодовольное лицо напротив. Игра в гляделки продолжается несколько секунд, прежде чем наконец завершиться со счетом "ничьей с привелегиями". Мэттью вынужден признать поражение. —Я морально патологичен. Это другое. А затем, с чуть бóльшей экспрессией: —Не перебивайте, богом прошу! Так вот. Людям обычно плевать на отличающиеся от других элементы собственного комфорта. Они портят им их идеальную картину мира. А я... — тут он усмехается, горделивый, — Я ему такую слезливую историю состряпал, вы б слышали. Да я б сам разрыдался, если бы было, чем... Это правда: Мэттью на встрече с хозяевами с таким упоением выдумывал на ходу подробности кошачьей доли, что к концу его монолога глаза на мокром месте не были разве что у хризантемы в оконном горшке. И то ввиду отсутствия оных. В ответ ему молча смотрят с недоверием. —И что? Сработало? — приподнятая бровь. Мэттью откидывает назад голову. —Ещё бы. Завтра заберут в дом у Норт-Платта. Прерванные вдруг шумом, они синхронно поворачивают головы в строну звука: несколько совершенно диких сиблингов объединились в картель и теперь совершали дерзкий набег на кормушку с мясом. Коты, думает Браун, посматривая на всё это сквозь веки - это миниатюрные хищники; страшные, жуткие создания, если хорошенечко приглядеться. Просто чуть более хорошо вписавшиеся в общество. Уж точно получше него. Именно поэтому Мэттью удовлетворенно кивает, набрасывая в памяти жильцов, которым ещё посчастливится с этими дьяволами познакомиться поближе: по его мнению, это вполне себе неплохая замена всем психам. Недоумённый вздох эхом гремит в тишине квартиры. —Скажи... Тебе правда есть до этого дело?.. До всего этого? — судя по скептическому тону, с которым коробки обводят рукой, Фредерик в его добродушие не особо-то верит. Браун вздыхает. —Доктор. Важно не то, какие чувства человек испытывает - или не испытывает - по поводу этого всего. Важен конечный результат. —Ну да, конечно. Всё ещё неуверенный, Чилтон рассматривает со своего места копошащийся комок из мини-котов в коробке. Разглядывает, как один из них лижет игриво уши другому, пока сам Мэттью в это время поигрывает в пальцах любимым кортиком для резки бумаги. Мелкая лапа из глубин с пиканьем вытягивается в сторону лезвия - но Мэттью аккуратно отодвигает её кончиком ногтя в сторону. Он не уверен, что взаимодействие с холодной сталью полезно для подрастающего котовьего организма. —Я все еще не понимаю, что именно ты собираешься с ними делать. И как вообще, чёрт возьми, ты упихал их по этим коробкам! Доктор вновь переходит на ультразвук. Пожимая плечами, Браун легкомысленно запрокидывает лицо: —Ну а куда их ещё? В мешок?.. Я их и так собирал по всем каналам. Реки от Сент-Луиса до Дакоты заполнены перемотанными в скотче пакетами... Угадайте, с чем. А потом, не давая вставить ни слова: —Я тут, вообще-то, пытаюсь делать адекватные для общества вещи! Кто знает... — Мэттью вдруг усмехается; щурит ледяные свои глаза подобно геккону, выползшему на солнышко, — Кто знает... Может, я буду первым социопатом, протянувшим руку помощи тем, кто испокон веков пытается нас извести. Как во всех этих фантастиках про машин и органиков, знаете? Не исключено, что мы все-таки сможем жить в мире... По мнению Брауна, было бы даже забавно это отчасти провернуть. Не столько для других, сколько любопытства ради: получится или нет? "Война, в конце-то концов, никогда не несёт ничего, кроме разрушения. Даже холодная", — скептически приподнятая бровь. Он взбудораженно облизывает губы. —И я - представьте себе! - смогу стать первым, кто покажет им все возможности сотрудничества. Немного греет самолюбие, если хотите знать моё мнение. Чилтон фыркает. —Нет. Не первым. Не переоценивай свою значимость. Но воодушевление Мэттью Брауна уже не перебить. У него вообще была одна дурная особенность: раз придя к нему в голову, настырная мысль уже оттуда не уходила. И не уйдёт до тех пор, пока не приведёт хоть к какому-нибудь (положительному) результату.... Ну, или пока она не докажет свою нерентабельность, задумчиво прикидывает Мэттью. Но это покажет лишь время. Пока ему было достаточно попыток. Он всегда был довольно-таки упёртым сукиным сыном. Если этот симбиоз сработал на примере их с Фредериком, то почему он не должен работать и в более крупных масштабах?.. Пара зверей вокруг ветхих лежанок копошатся в поисках драки. —Временами я не понимаю хода твоих мыслей. Хуже того, не знаю, хорошо это или плохо, — бормочет Чилтон, присев на корточки возле импровизированного домика с животными. Хорошо смазанная противозагарным кремом ладонь опускается между ушей одного экземпляра - и котёнок мурлычет, изо всех своих тощих силёнок пытаясь подражать более взрослым сородичам. Браун поджимает губы. —Именно поэтому, доктор, я вам это все и говорю. Чтобы вы поняли. Неужели это так сложно?.. Из горла звучит разочарованный стон. Настолько же, насколько Фредерик не понимал временами его, от него ускользали нейронные связи непохожих на него элементов. Нет, правда. В хэйсейской Японии среди мафиози, думает Мэттью раздражённо, вообще присутствовала крайне занятная мода на заведование детскими приютами. С бедными, несчастными сиротками... Финансирование, отлад и посещения. Ничего сверхинтересного, всего-то общественно-одобряемая деятельность - но уход от налогов предполагал даже самые радикальные меры. Будто мирные действия на замену индульгенций: никого не волновало, что действия эти поступают от чёртовых уголовников. Повидавших на своём веку крови, вероятно, побольше него самого... И приюты у них, между тем, работали прекрасно. Когда он в красках, подробно сообщает об этом факте Фредерику, тот наконец сдаётся. —Ладно! Ладно, господи! Не хватало ещё, чтобы ты в мафию пошёл, с тебя станется, — измученный стон звучит из уст как-то особенно фальшиво - с учетом того, несколько сильно Чилтон занят сейчас наглаживанием облюбованного им кота. Краем глаза Мэттью замечает и обладателя подобной чести. Он почему-то не удивлен, что котёнок выглядит довольно хилым и болезненным: у Фредерика всегда была страсть к коллекционированию подобного рода объектов. То, что детёныш вдруг полыхает в глубине зрачков диким пламенем и с мявом бросается на гладившую его руку, только подтверждает его догадки. Во все стороны летят клочья коробки. Руку Фредерик все же успел убрать; и правильно сделал. Мэттью доволен, что за все годы знакомства всё-таки сумел вдолбить в голову психиатра опасность забав с девиантами. Если интуиция его не подводит, усмехается Браун - через годик рыжий, тощий заморыш станет громадным наглым котищем. Может быть, даже вполне себе темпераментным - кто его знает. Доктор Чилтон всегда поразительно точно вычленял из кучки других объектов такие потенциально опасные для чужого здоровья элементы... Браун не знал языка кошачьих - но предполагал, что там, где другие сородичи думали о вкусной рыбке, этот мечтал о старом-добром ультранасилии. Вообще-то, вполне понимаемо; но легче от этого не становилось. После того, как психиатр заканчивает разглядывать (чуть-чуть) поцарапанную ладонь, на Брауна в упор смотрят два ярко-зеленых глаза. —Они останутся тут до конца месяца. Или сколько тебе там нужно, чтобы распределить их по новым жилищам... Не давая ему ответить, он припечатывает: —С одним условием. —С каким, доктор? — Мэттью искренне заинтересован. Навострив уши в сторону Чилтона, он даже отрывается ненадолго от котёнка в его пальцах - чтобы как можно внимательней вникнуть в суть сказанного начальством. Тот скрещивает на груди руки. —Одного мы оставим себе. Ох. Так вот, к чему был этот акт любвеобилия. Он мог бы догадаться. Рыжее чудище у поилки умильно глазеет ему в зрачки своим хищным взглядом. Пустым, безэмоциональным и жутким; какой бывает лишь у животных. Ну охренеть теперь, — возмущению бывшего медработника нет предела. Он не подписывался терпеть подобный взгляд не только каждый день из зеркала и от случайных (не совсем) людей на улицах - но ещё и сожителя. Он так с ума сойдет. Стопроцентно. Как можно осторожней Браун пытается возразить: —Доктор Чилтон... Я, в некоторой степени... Ну... Больше по собакам, понимаете?.. —Понимаю. И очень тебе сочувствую. Потому что я уже выбрал нам второго - после тебя - питомца и менять свой выбор не собираюсь, — ядовитый ответ. Браун открывает снова рот, чтобы протестовать уже против наречения своей персоны "питомцем", но его уже вновь прервают взмахом властной руки: —Если тебя что-то не устраивает - задний двор на улице свободен. Места для будки вполне хватит. Судорожный вздох. Тёмный зрачок метается к лоджии. Затем - снова на доктора. И обратно. Повторить два-три раза, но с искушённым его театральщиной Чилтоном это уже не работает. Жаль. Практически сдавшись, Мэттью смотрит на своего личного психиатра. Безрадостное бурчание лишь на октаву громче, чем голос самого Фредерика: —Кто из нас двоих ещё бессердечный... —Что-что? Браун ерошит пятернёй волосы. —Ничего, доктор. Кот, так кот. Но учтите, что выгливать вы его будете сами. Или что там с ними обычно делают? Я не разбираюсь, прошу пардону. Разумеется, Мэттью уже откровенно издевается - но мысль о потенциальном сопернике, в принципе, уже не вызывала такого лютейшего раздражения. Так что он может себе позволить. Может быть, он даже сможет привыкнуть - мелькает меланхоличная мысль, едва взгляд натыкается на расчлененную по кусочкам мышку из синтепона. С некоторой опаской он смотрит на поползновения мелкой тушки к следующей жертве. —Надо поскорее разобраться с именем, пока он ещё сможет к нему без проблем привыкнуть... — блуждая глазами по комнате, Фредерик лихорадочно ищет идеи для вдохновения. Мэттью опережает личного доктора всего лишь на долю секунды: —Люцифер, — удовлетворённый кивок, — Его будут звать "Люцифер". Дайте мне хотя бы право голоса в этом вопросе, раз вы решили вернуться к своим тоталитарным замашкам руководителя... —Ты невыносим. —Разве не за это вы меня полюбили? Играя голосом аки смычком по скрипке, Браун даже не пытается скрыть в нём едкую насмешку. Его самый непреходящий талант, от которого он не собирается избавляться ни за что и никогда. Вдвоём с Фредериком они смотрят на то, как их новый член дома устанавливает в этом самом доме своё превосходство - изодрав в клочья одну из кошачьих игрушек, обозначая тем самым верховенство в пищевой цепочке. Показывая, кто тут на самом деле главный. Браун чувствует по спине липкий, предательский холодок. Люцифер вместе со своими сородичами мнёт лапами искорёженный трупик плюшевой мышки.