Чистое лицо, грязные руки

Особняк Хвана. Сынмин теряет счёт дням. Может, прошло трое суток. Может, неделя. В комнате нет часов, а за окнами всё время одинаковый свет: серо-золотой, приглушённый. Слишком идеальный, чтобы быть настоящим. Он как фон, написанный для спектакля, в котором ему отдана роль — быть. Он сидит у окна. На подоконнике, поджав ноги. За стеклом — внутренний сад, отгороженный высоким забором. Ни одной двери наружу. Ни звука улицы. Ни намёка на свободу. Его пальцы сжимают край светлого пледа. Он в одной из чужих рубашек — слишком дорогой, слишком пахнущей не собой. Он в ней спит, в ней ест, в ней ждёт, когда снова войдёт Хёнджин. Он уже знает: ни шагу за порог без него. Даже ванная — под его ключ-картой. Ни книг. Ни телефона. Только кровать, окно и Хван Хёнджин, который приходит и уходит, как буря. То с лаской, то с молчаливым взглядом, в котором Сынмин тонет, как в омуте. Щелчок замка. Он даже не вздрагивает. Привык. Дверь открывается, и Хёнджин входит — в чёрном, как всегда, с мокрыми после душа волосами. В руке — чашка. В другой — маленькая коробка. — Ты сегодня почти не ел, — говорит он ровно, приближаясь. — Я принёс сладкое. Сынмин не отвечает. Он опускает взгляд, будто наказывает себя молчанием. Хёнджин подходит ближе, садится на край кровати. Ставит коробку между ними. — Что теперь? Голодовка? Бунт? — голос его мягок, даже с тенью насмешки. Но в глазах — острое напряжение. Сынмин молчит ещё секунду, а потом тихо: — Я могу хотя бы пройтись по дому? Ты же сказал, мне здесь безопасно. Хёнджин смотрит на него. Долго. Прищурено. Он наклоняется ближе, как будто прислушивается не к словам, а к дыханию. — А ты уверен, что хочешь увидеть, что за пределами этой комнаты? Пауза. — Я хочу чувствовать, что не в клетке, — шепчет Сынмин. Хёнджин медленно протягивает руку и касается его подбородка. Поднимает взгляд вверх. — Ты не в клетке. Ты со мной. Пальцы его холодны. Касание — почти заботливое. Почти. — Тогда докажи, — выдыхает Сынмин. — Открой дверь. — он кивает в сторону двери. Мгновение — гробовая тишина. А потом Хёнджин резко улыбается. Наклоняется ближе — и едва касается губами его щеки. Мягко. — Хорошо, — шепчет он. — Но предупреждаю. Ты сам попросишь вернуться. Хёнджин помогает Сынмину спуститься с подоконника и медленно направляется к двери. Щелчок и дверь открывается. Он открывает дверь и поворачивается к Сынмину. — Пошли. Сынмин медлит всего секунду, с босыми ногами ступает на ковёр. Рубашка — до середины бёдер, на нём лёгкие штаны, чужие, как и всё остальное. Он почти не чувствует себя телом, только взглядом. Всё вокруг чужое, глухое, опасно красивое. Хёнджин ведёт его по коридору. Широкому, вылизанному до зеркального блеска. Мраморные стены, мягкий свет, картины — настоящие, дорогие, слишком молчаливые. Ни единого следа жизни. Сынмин крадётся рядом, будто боится потревожить тишину. — Здесь живёт кто-то ещё? — тихо спрашивает он. — Только охрана и другие помощники, — спокойно отвечает Хёнджин. — Но они не вмешиваются. Пока я не прикажу. На повороте навстречу им выходит парень с миловидной внешностью и веснушками. Волосы длинные светлые и собранные в хвост. На вид он очень милый, но взгляд словно сумасшедшего. Как и у всех здесь. — Хен. — проговорил он и Сынмин удивился такому глубокому и грубому голосу. Парень кивнул Хвану в знак приветствия и кинул взгляд на Кима, у которого от такого взгляда мурашки по коже пробежались. Хенджин кивает в ответ и чувствует как Сынмин прижимается ближе. Они проходят дальше. Мимо зала с витражами. Мимо лестницы в подвал. Мимо закрытых дверей, за которыми — неизвестно что. — Это твой дом? — спросил Сынмин шёпотом. Хёнджин хмыкает. — Это ловушка с золотыми стенами. Не называй её домом. И вот они входят в главный зал. Пространство — огромное, вычищенное, будто выставочный зал. Мраморный пол отливает прохладой, потолки теряются в высоте, и даже свет кажется здесь особенным — мягким, приглушённым, как в старом театре перед началом спектакля. Он медленно отпускает рукав Хёнджина и делает шаг в сторону. Сначала — портрет. Женщина с серьёзным лицом и глазами, полными недосказанности. Рядом — абстракция, тяжёлая, тревожная. Дальше — выцветший пейзаж. Всё дорогое, всё настоящее. И всё чужое. Сынмин подходит ближе, разглядывая мазки. — Она выглядит грустной, — тихо говорит он. — Она была, — отзывается Хёнджин, подходя ближе. — Моя бабушка. Никогда не улыбалась, даже когда резала торт. Сынмин усмехается краем губ. — Похоже на тебя, когда я спрашиваю, можно ли открыть окно. Хёнджин кидает на него взгляд и поднимает одну бровь — и вдруг, как бы между делом: — Ты умеешь танцевать? Сынмин замирает, будто не сразу понял вопрос. — Что? — Танцевать, — повторяет Хёнджин, подходя ближе, пока между ними не остаётся почти ничего. — Ты умеешь? Сынмин моргает, осторожно: — Ну… я немного учил в старшей школе. Совсем чуть-чуть. А что? И вдруг — щелчок. Тихий. Почти неразличимый. Из скрытых динамиков начинает звучать музыка — мягкая, тягучая. Вальс. Старомодный, из тех, что звучали когда-то в залах, подобных этому. — Что ты… — начинает Сынмин, оборачиваясь, но Хёнджин уже перед ним. Его ладонь тянется вперёд, пальцы приподняты, как приглашение. — Танцуй со мной. — прозвучало как приказ. Хенджин, поняв ошибку, прокашлялся и повторил. Мягче. — Потанцуй со мной. Пожалуйста. Сынмин растерянно хлопает ресницами. — Ты смеёшься? Здесь? — Здесь, — усмехается Хёнджин, подходя ближе. Его голос мягкий, но с оттенком приказа. — А где ещё? В подвале, среди оружия? И прежде чем Сынмин успевает ответить, его ладонь уже в руке Хёнджина. — Подожди! Я не... я не так хорошо умею, — пробует возразить он, но руки уже коснулись его талии. Осторожно, но крепко. Контакт был обжигающий. — Не бойся, — шепчет Хёнджин, наклоняясь чуть ближе. Его дыхание едва касается щеки Сынмина. — Я веду. Он делает шаг — и Сынмин невольно следует. И вот они уже двигаются по пустому залу, где пол отражает их силуэты, как в застывшем зеркале. Сынмин пытается не наступить на ноги Хёнджину, смущённо упрямо смотрит в сторону. — Расслабься, — говорит Хёнджин, всё ещё ведя его. — У тебя всё получается. — Я… никогда не танцевал вот так. Не в особняке у преступного клана. — Тогда в этом мы оба новички. Они кружатся. Медленно. Почти плавно. Сынмин чувствует, как ускоряется его пульс. Как будто каждый поворот приближает его к чему-то неясному, опасному — но манящему. Хёнджин слегка улыбается. Его взгляд цепляется за лицо Сынмина, за его румянец, за неуверенную решимость. — Видишь? — шепчет он. — Все просто. Пока они танцевали Хван потерялся в мыслях об этом щеночке. Хёнджин должен был его сломать в тот день. Превратить в очередную игрушку. Очередной способ сбросить яд, накопленный в крови. Так было всегда. Но Сынмин смотрел на него по-другому. Не как на чудовище. А как на человека. И в тот момент, в самый первый миг, когда он встретил этот взгляд — в груди отозвалась вибрация. Тихая, но болезненная. Будто кувалдой ударили по стене, которую он воздвиг девятнадцать лет назад. После того дня. После той боли. Он думал, эта броня вечна. Но Ким посмотрел на него — и стена треснула. Теперь он здесь. В его зале. В его объятиях.И всё, что Хёнджин знал о себе — перестаёт быть устойчивым. Пальцы Сынмина касаются его плеча, цепляются чуть крепче, словно просят остаться в этом мгновении. И Хёнджин не отталкивает. Он медленно прижимает Сынмина ближе, их лбы почти соприкасаются. Музыка всё ещё звучит. Но внутри Хёнджина — уже другой ритм. Сынмин стал исключением. Стал трещиной. А из трещин просачивается свет. Хёнджин посмотрел ему в глаза. Близко. Почти вплотную. Словно хотел прочесть всё, что Сынмин до сих пор пытался скрыть. Страх, тревогу, но где-то глубже — тепло. Чистое, искреннее. Такое, что обжигало сильнее, чем любое предательство. Сынмин замер, не отводя взгляда. Он должен был отвернуться. Опустить голову. Избежать прикосновения, но не сделал ни одного из этих движений. Он просто стоял, с лёгким румянцем на щеках, и смотрел на него, будто пытался понять, кто перед ним — Хван Хёнджин или просто… Хёнджин. Тот, кто тоже умеет чувствовать. — Почему ты не боишься меня? — прошептал Хёнджин. В голосе не было угрозы. Только усталость. И лёгкая растрескавшаяся надежда. Сынмин сглотнул. Его пальцы дрогнули на плече Хёнджина. — Я боюсь, — честно сказал он. — Но не так, как раньше. Хёнджин чуть приподнял брови. — Тогда как? Сынмин сделал вдох. Зал казался слишком большим, но в этой близости между ними было тесно — от чувств, от напряжения, от слов, которые боялись быть произнесёнными. — Я боюсь того, что ты делаешь со мной… — сказал он почти шёпотом. — Но не хочу, чтобы ты останавливался. Молчание. Музыка стихла. Остановилась. Хёнджин смотрел на него, будто этот мальчишка — головоломка, которую он боится решить до конца, потому что ответ может сломать его самого. Потом он медленно поднёс ладонь к лицу Сынмина. Пальцы легко коснулись его щеки. Тёплая кожа. Настоящая. Не иллюзия. Не сломанный трофей. — Ты опасен, щенок, — прошептал он. — Даже не подозреваешь, как сильно. Сынмин не шелохнулся. Только дыхание стало глубже. И взгляд — твёрже. — А ты слишком долго был один, — ответил он. И Хёнджин впервые за долгое время — по-настоящему улыбнулся. Тихо. Почти печально. Но с чем-то настоящим внутри. Хёнджин застыл на миг. Его пальцы всё ещё лежали на щеке Сынмина, и этот мальчишка не отпрянул. Не отвернулся. Смотрел прямо — упрямо, будто не боялся вовсе. Это было ново. Опасно. И невыносимо притягательно. Хёнджин склонил голову чуть ближе. Пальцы скользнули к шее Сынмина, затаившись у линии челюсти. Движения — медленные, осторожные, как будто любое резкое движение могло разрушить хрупкое, почти невозможное между ними. — Слишком долго, — тихо повторил он, словно пробуя эти слова на вкус. И поцеловал его. Не спеша. Без ярости, без привычной хищной резкости. Этот поцелуй был другим — тёплым, живым, как дыхание перед рассветом. Словно он разрешал себе поверить хоть на секунду, что не всё в этом мире ломается, стоит только дотронуться. Сынмин ответил. Осторожно, чуть неуверенно, но без отступлений. Как будто сам тянулся — к этой странной, тёмной искренности, прячущейся под слоями власти, боли и одиночества. Когда Хёнджин отстранился, его лоб остался прижаться к лбу Сынмина. — Не вздумай исчезнуть, — выдохнул он. — Ты теперь мой. И впервые это не звучало как угроза.

***

Золотистые лучи солнца пробирались сквозь шторы и освещали огромную комнату с серыми стенами. Свет плавно скользил по полу, касался раскиданной одежды, падал на кожу, делая её почти сияющей. Одеяло валялось рядом, как свидетельство того, что ночью им было слишком жарко. Или слишком нужно тепло другого. Два тела лежали вплотную, будто сплелись в одну линию. Минхо устроился поверх Чана, одна нога небрежно перекинута через его бедро. Его дыхание было мягким, ровным, грудная клетка чуть приподнималась при каждом вдохе. Он спал, не зная, что в этот момент Чан не мог. Руки Чана обнимали его крепко. Почти отчаянно. Словно стоило чуть ослабить хватку — и всё исчезнет. Эта ночь, это чувство, этот человек. Он скользнул взглядом по лицу Минхо — расслабленному, неожиданно открытому. Без маски. Без иронии. Только ресницы, отбрасывающие тень на скулы, и приоткрытые губы, всё ещё припухшие. Такие же, как его. На шее виднелся слабый след укуса, который Чан помнил. Помнил, как Минхо запрокидывал голову, как сжимал его руки, как шептал еле слышное "ещё". Это не было частью плана... Он не должен был чувствовать себя так, будто наконец дышит. Чан провёл пальцами по спине Минхо — медленно, почти несмело, как будто боялся, что тот проснётся и исчезнет. Всё казалось таким хрупким. Будто это не утро, а сон, к которому он прикоснулся впервые за долгое время. Минхо шевельнулся, чуть глубже уткнувшись в его шею. Прошептал что-то бессвязное, не просыпаясь. И Чан вдруг почувствовал, как внутри всё сжимается. Губы Чана тронула едва заметная улыбка. Он чувствовал, как внутри разливается странное спокойствие, почти забытое. Словно всё вокруг — и ночь, и поцелуи, и рамен, и этот рассвет — сложились в нечто правильное. Тихое. Прекрасное. Он не думал ни о чём, кроме него. Только Минхо — его дыхание, его запах, то, как его ресницы дрожат во сне. Чан не хотел отпускать ни одного мгновения. Хотел запомнить каждый штрих этого утра: мягкость прикосновений, тишину, разбавленную только дыханием, и сердце, стучащее слишком спокойно для человека, пережившего столько. Он чуть сдвинулся, осторожно коснувшись губами макушки Минхо. Тот что-то пробормотал во сне, не просыпаясь, и ещё сильнее прижался к нему. Чан закрыл глаза и просто дышал. Минхо. Больше ничего не нужно. Сначала — едва заметно: вдох стал глубже, нос чуть сморщился, пальцы слабо сжали край простыни. Потом он прижался к Чану ближе, лениво, как кошка, вытягиваясь и пряча лицо в его ключицу. — Мммгхх… — промурлыкал сонно, голос хриплый от сна. — Уже утро? Чан усмехнулся, глядя в потолок. — Похоже на то. Но мы можем притвориться, что ещё ночь. Минхо хмыкнул, не отрываясь от него. — Хорошая идея. Тишина вновь укутала комнату. Где-то за окном пели птицы. Солнечный луч скользнул по щеке Минхо, и тот недовольно нахмурился, зажмурившись и мило надул свои губки. Чан аккуратно прикрыл его лицо ладонью, заслоняя свет, и только тогда Минхо приоткрыл один глаз. Его взгляд встретился с Чановым — немного затуманенный, ещё не до конца проснувшийся, но почему-то такой… тёплый. Не колючий, не закрытый. Почти домашний. — Что? — пробормотал он, глядя на него снизу вверх. — Почему ты смотришь так? Чан немного пожал плечами. — Просто думаю. Ты красивый. Минхо замер на пару секунд, а потом фыркнул и ткнулся лбом в его плечо. — Идиот. — Но твой, — усмехнулся Чан, касаясь губами его лба. На мгновение Минхо затаил дыхание. А потом медленно, почти неуверенно, его рука нашла Чанову и сжала пальцы. — Мой, — повторил Минхо чуть громче, будто пробуя это слово на вкус. Чан усмехнулся, и уголки его глаз мягко приподнялись. Он склонился ближе, чуть щекоча дыханием кожу Минхо, и прошептал: — Раз уж ты так говоришь… Вдруг Чан крепче сжал его за талию и быстро, но без резкости, поменял их местами, устраиваясь между ног Минхо. Всё произошло неожиданно, и тот едва успел выдохнуть, прежде чем их взгляды встретились. Чан улыбнулся — глупо, искренне, совсем как влюблённый подросток, впервые получивший взаимность. Его лицо было растрёпанным, волосы — в беспорядке, губы припухшими от недавних поцелуев, а глаза светились почти детским счастьем. Он склонился ближе и начал покрывать лицо Минхо короткими поцелуями — в губы, в нос, в щёку, снова в губы. Будто не мог насытиться. — Чан… — начал Минхо, но голос сразу стал тише. Он словно запутался в его взгляде, в этом внезапно мягком выражении, полном искреннего, почти нелепого чувства. Всё, что он хотел сказать, растворилось, не успев оформиться в слова. Чан, не отрываясь от него, смотрел снизу вверх, из-за прядей падающих на лоб волос. Его глаза искрились, как у ребёнка, поймавшего звезду. В этой улыбке было что-то трогательное, игривое и почти уязвимое — как будто он знал, что проиграл… или наоборот, победил. Минхо тихо засмеялся, чуть качнув головой, и провёл пальцами по растрёпанным волосам Чана, аккуратно убирая их с его лба. — Сказал бы сразу, что ты липучка, а не волк. — Ммм… — протянул Чан, не отрываясь. Его губы скользнули по щеке, подбородку, а потом снова нашли губы Минхо. — Волки тоже умеют быть нежными. Когда по-настоящему хотят. И он вновь поцеловал его — уже дольше, крепче, будто хотел запомнить каждое ощущение. Минхо не отстранился. Он приоткрыл губы, отвечая с тем же спокойствием и теплом, как будто они были не двумя членами кланов, не врагами по случайности, не носителями тайн — а просто двое. Здесь. Вместе. Настоящие. Чан, тяжело выдохнув, прижал лоб к его лбу, не разрывая близости. — Я не знаю, что ты со мной делаешь, — прошептал он. — Но, чёрт... это приятно. Минхо прикрыл глаза и улыбнулся. — Тогда продолжай. Если приятно. Чан тихо выдохнул, как будто именно этих слов ждал. Он медленно провёл ладонью по груди Минхо, наслаждаясь теплом его кожи, и скользнул взглядом вниз, отмечая каждую деталь — лёгкий румянец на скулах, еле заметную дрожь ресниц, расслабленную позу. — С удовольствием, — прошептал он, и поцеловал снова — глубже, смелее, с каким-то голодом, который всё это время копился в нём. Минхо откликнулся почти сразу, притянул его ближе, и их тела снова соприкоснулись — в полной тишине, кроме мягких вздохов и шороха простыней. Чан будто растворялся в нём, в этих поцелуях, в пальцах, что касались его спины, шеи, бёдер. Он опустился чуть ниже, целуя ключицу, оставляя едва заметные следы. Минхо задыхался под ним, то зарываясь пальцами в его волосы, то касаясь его плеч, словно проверяя — реальность ли это, не исчезнет ли он, если моргнуть. — Никогда не думал, что кто-то может так смотреть, — прошептал он, прикасаясь лбом к его лбу. — Как? — Как будто я... нужен. По-настоящему. Чан ответил не словами. Он просто поцеловал его снова — с нежностью, в которой было обещание.