Отчёт руководству

Начинало светать. Над лагерем вопили чайки. Где-то далеко и от того почти неслышно шумело Белое море. Над землёй мутным ковром стелился туман. Арсентьев сидел за письменным столом и писал отчёт. Он прибыл сюда неделю назад в качестве проверяющего из столицы. В центральный отдел НКВД поступила информация о дисциплинарных нарушениях, совершаемых сотрудниками администрации СЛОНа. Тогда руководство отправило с инспекцией на Соловки ответственного сотрудника Арсентьева. В обязанности Дмитрия входила проверка донесений и составление отчёта о реальном положении дел. Он поселился в доме начлага. Вообще, так не было принято. Обычно проверяющей комиссии выделялись отдельные кельи. Но в этот раз Эйхманис сам предложил, а Митя не стал отказываться. Дмитрий отложил перьевую ручку в сторону и повёл затёкшими плечами. Он с самого вечера работал с бумагами: сначала изучал необходимую документацию, а потом занимался протоколами и отчётом. Встав из-за стола, чекист подошёл к окну и, взяв с подоконника папиросы, закурил. Посмотрел в окно. Туман уже немного рассеялся. А у крыльца стоял красивый гнедой конь. Арсентьев уже почти докурил сигарету, когда в комнату, пошатываясь, вошёл Фёдор. Его волосы были растрёпаны, китель расстегнут, взгляд маслянист. Ясно, пьяный. Даже интересно, какой на этот раз был повод. Турнир по боксу? Премьера в театре? Или ездил монастырские сокровища искать? Эйхманис медленно подошёл к столу и, оперевшись на него, начал рассматривать лежащие на нём бумаги. Поднял руку и загладил назад тёмно-русые волосы. — Стучишь, товарищ старший майор? — нетрезво улыбаясь, спросил начлаг. — Составляю отчёт о ненадлежащем поведении сотрудников администрации лагеря, — невозмутимо парировал Дмитрий, вновь затягиваясь. — Стучи-ишь. — Тебе виднее. Фёдор неловко оттолкнулся от стола и приблизился к Арсентьеву. В блестящих серо-голубых глазах читалось множество разных эмоций. И раздражение, и веселье, и даже где-то восхищение. А ещё страсть. Вот она-то была яснее всего. Митя затянулся и выдохнул дым в сторону, не сводя заинтересованного взгляда с глаз Эйхманиса. — На меня тоже? Видимо, по замыслу начлага, это должно было звучать предостерегающе. Но его нетрезвое состояние убивало весь эффект. Подумав об этом, брюнет усмехнулся. Выбросив окурок в окно, он закурил новую. — А ты не сотрудник администрации? Фёдор наклонился и положил ладони на подоконник, тем самым прижав к нему Дмитрия. Заглянул в тёмно-карие очи. Жгучие такие, как раскалённый кофе. Как тёмный горький шоколад. Как южное море жаркой, но звёздной ночью. И пронзительные, как молния в грозовом небе, чёрном от туч. Утонуть в них — легче не бывает. — Что хоть пишешь-то? — Узнаешь, когда в Москву вызовут. Эйхманис негромко рассмеялся. И ещё немного приблизившись, поцеловал Митю в плечо. Арсентьев только изогнул бровь. Начлаг обнял любовника за талию и крепко прижал его к себе, начиная целовать его в шею. Брюнет чуть откинул голову назад и затянулся. Он оставался совершенно бесстрастным, ничем не выдавая то, как сильно ему нравится ощущать крепкие и тёплые ладони Фёдора на своей талии и его ласковые поцелуи. А тот уже расстёгивал рубашку Дмитрия и целовал его ключицы. С талии его рука сползла на бедро брюнета и начала собственнически его гладить. — Стерва ты, мой хороший, — с придыханием говорил Эйхманис, касаясь губами шрама на груди Мити. — Галя и та лояльнее будет. — Про Галю и её лояльность там тоже написано, — холодно отозвался чекист, кивая на отчёт. Фёдор тихо, бархатно рассмеялся. — Ну не ревнуй, Митя… Арсентьев выбросил наполовину выкуренную сигарету в окно и ласково, на первый взгляд, вплёл длинные пальцы в волосы любовника. Грубо оттянул от себя, сжав русые пряди в кулак, и приник к его губам. Целовал жёстко, властно. Жадно. Маска отстранённости тут же с красивого лица слетела. Изголодался. Соскучился. Но Митя не был бы собой, если бы сразу так, без театра. Аристократ чёртов. Арсентьеву надо было сначала насладиться представлением, холод свой показать, а потом уже искренние чувства проявить. В этом плане он напоминал Фёдору кофе. Как только сделаешь глоток — горчит так, что кривишься даже и думаешь эту горечь выплюнуть. Но стоит только мелькнуть этой мысли — раскрывается такой сладостью, что хочется ещё и ещё, чтобы дольше вкус этот невозможный смаковать на языке, наслаждаться дольше. Вот и Митя так. Он позволяет теперь. Много позволяет, непростительно. Позволяет себя раздеть. Позволяет завалить на стол. Сжать свои руки над головой. Кусать себя в шею, грубо вбивая в пласт лакированного дерева. Только рвано стонет на ухо, давая понять, что всё правильно. И Эйхманиса ведёт. Ведёт от хриплых стонов Арсентьева. Ведёт от его запаха — бергамот с мускатным орехом и ещё что-то пряное. От глаз его невозможных — горят каким-то инфернальным пламенем. От того, что сам подаётся навстречу толчкам и коленями сжимает бока Фёдора. Тот перестаёт держать его руки и перемещает руку на стройное бедро любовника, до боли его сжав. И наблюдает с тёмным наслаждением, как Дмитрий закрывает свои прекрасные очи и громче стонет. Митя приподнимаётся и обнимает начлага за плечи, сжав в пальцах его рубашку. На нём самом — ничего, кроме такой же форменной рубашки, она расстёгнута и сползла с плеч. Эйхманис целует его неожиданно нежно, на контрасте с этим всё сильнее и жёстче двигая бедрами. Разорвав то короткое проявление чувств, всегда ненавидимых Фёдором, он утыкается лбом куда-то в стык плеча и шеи Арсентьева, ласково касаясь губами его ключицы. В голове вдруг мелькает мысль, что Митя скоро уедет. А когда вернётся — да и вернётся ли вообще, — неизвестно. И потянется череда унылых и одинаковых дней. Но сейчас он рядом. Такой отзывчивый. Всегда желанный. И… самый красивый сейчас. Падая за грань, он выразительно и громко стонет, впиваясь короткими ногтями в плечи любовника. Откидывает голову назад, позволяя Фёдору полюбоваться напряжённой шеей и отчаянно бьющейся на ней веной. К этой вене он и припадает губами, утробно рыча и срываясь в оргазм следом за Митей. — Мне иногда кажется, что ты специально поощряешь все те дисциплинарные нарушения, — спустя время сказал Дмитрий, вставая у окна и снова закуривая. На нём уже были галифе и сапоги. — И зачем мне это? — Чтобы я приехал. Ты вон как соскучился. Эйхманис рассмеялся и вплотную подошёл к Арсентьеву. Обнял поперёк талии и ласково поцеловал его в шею там, где тёмные волосы немного вились. Потом нежно коснулся губами кожи за ухом, что вкусно пахла одеколоном. Провёл носом по острой линии челюсти. — Так про каэрок и баню правда? — вдруг невозмутимо и строго спросил Митя, затягиваясь. — Какие к чёрту каэрки, Митя?! — негромко отозвался начлаг, крепче прижимаясь к любовнику и утыкаясь носом в его гладко зачёсанные назад вороньи волосы. — У меня ты есть! Дмитрий ухмыльнулся и милостиво произнёс: — Так и быть исключу этот эпизод из отчёта. — А про нас напишешь? — Мечтай.