Смеяться до слёз

написано рукой, а местами — сердцем. *** Ну что ж, мои драгоценные любители разрушать скуку, трепать нервы завучам и подбрасывать огневиски в борщ преподавателей, — приветствую вас снова на страницах этой, кхм, священной книги. Надеюсь, вы не начали её использовать в качестве подставки под хрустящий пирог. Хотя если начали — я всё равно доволен. Главное, чтобы с пользой. *** Сегодня у нас будет странная тема. Не такая, по типу «Как подменить в школе школьный гимн на Хит Гоблинов 1983 года» — хотя и это, надо сказать, было время отличное. Нет. Сегодня — кое-что тише. Почти как шорох плаща в Зале Трофеев, когда ты крадёшься мимо портрета бывшего директора, который вечно косится, будто что-то знает. Или почти как сдержанный смешок, который случайно срывается с губ, когда у тебя внутри всё разрывается на части. Да-да, это снова я. Фред Уизли. Один из главных виновников самых больших фейерверков в истории Хогвартса. Но знаешь, что странно? Иногда, когда ты смеёшься так, что живот болит и слёзы текут по щекам… это не от счастья. Иногда… это очень тихий крик о помощи. *** Я много думал об этом. Как это работает, почему. Почему у нас с Джорджем самые сильные воспоминания — не те, где нас выгоняли с урока или где мы подожгли усы Филчу (дважды), а те, где кто-то вдруг начинал смеяться в самый неподходящий момент. Помню, как однажды Ли Джордан чуть не задохнулся от смеха, когда мы читали вслух письмо от мамы, где та нас называла «моими бедовыми варежками». Джордж тогда молча смотрел в окно. А потом улыбнулся. Вот она, магия. *** Шутка — это не просто хохот. Это акт спасения. Маленький бунт против всего, что пытается сделать нас одинаковыми, молчаливыми, удобными. Это наш способ сказать: «Я есть. Я чувствую. Я жив.» Но иногда… ты шуткуешь, потому что если скажешь вслух то, что на самом деле чувствуешь — всё развалится. И ты тоже. *** Я знал одного мальчишку. Он был с Когтеврана. Тихий такой. Сидел за третьей партой в углу. Однажды после нашего представления он подошёл ко мне и сказал: — Спасибо. Я сегодня впервые за месяц засмеялся. Я пожал плечами. Тогда не понял. Не спросил, почему. Через неделю его перевели домой. Я потом узнал, что он пытался уйти. Совсем. И с тех пор я всегда добавляю чуть больше света в каждую шутку. На всякий случай. Потому что не знаешь, кто там — в зале, в толпе, на лавке, за партой — сидит и жаждет хоть искорки. *** Есть древнее волшебство. Не то, что преподаёт Бинс, и не то, о чём знает Дамблдор (хотя он бы улыбнулся, узнай он). Это — смех. Смех, который спасает. Смех, который лечит. Смех, который звучит как… плач. Потому что он идёт из того же места. Из сердца. Ведь когда ты больше не можешь плакать, ты начинаешь смеяться. А когда не можешь смеяться… это уже совсем другая история. *** Так что, мой юный шутник, если однажды ты поймаешь себя на том, что разыгрываешь кого-то — не ради хохота, а чтобы почувствовать хоть что-то — знай: ты не один. Ты не первый. И точно не последний. Ты среди тех, кто держится на поверхности лишь за счёт волшебного пузыря из конфет, взрывов и нелепых париков. *** Пока ты смеёшься — ты жив. И пока ты шуткуешь — ты побеждаешь. P.S: Если кто-то когда-то скажет тебе, что шутники — поверхностные, не бери в голову. Они просто не умеют смеяться, когда хочется кричать. А это, дружок, — настоящее волшебство. Ваш Фред. (Который иногда тоже смеётся, когда плачет. И наоборот.)