Молочный брат

Над Каиром плакала скрипка. В бархатных, угольно-чёрных южных сумерках надтреснутый голос её, полный невыразимой тоски, заставлял редких прохожих останавливаться и прислушиваться. Она будила воспоминания — горестные, стыдные, которых в этом обветшалом пригороде было так много. И всё же люди слушали, отзывались на потерянное и столь же прекрасное, словно вытканное серебром небо над безмолвной пустыней. Отражение времени. Отражение вечности, как сторожившие город пирамиды. Причудливое место, будто лоскутное одеяло, сшитое из прошлого, будущего и настоящего. Деметрий играл бездумно, отзываясь на мир вокруг и внутри себя. Его высокая, жилистая фигура покачивалась вслед за мелодией, то переходящей на резкое стаккато, то опускающейся до легато, спокойного, как воды вечного Нила. Ожидание затягивалось — впрочем, разве бывало иначе? Город вот только неумолимо разрастался, и там, где раньше были лишь пески, теперь обосновались люди. Считалось ли это нарушением границ или вызовом, Деметрий не знал. В конце концов, он не посягал ни на покой смертных, ни на терпение бессмертных. Он может уйти ни с чем. Так тоже бывало. Не раз. Его создатель не отличался великодушием, а он сам — желанием признавать мнимую вину. Ему ничего бы не стоило склонить голову и согласиться с совершённым предательством, но… он не был предателем, и потому не желал идти на уступки Амуну. Гордость встречалась с гордостью, и потому был рождён этот ритуал. Мимолётная мысль вызвала полуулыбку на тонких губах. Ирония. Что ж, создания всегда разочаровывают создателя. Так или иначе. Смычок вновь коснулся струны, издал удивительно немелодичный, жалобный звук, так похожий на плач ребёнка, а затем музыка вновь изменилась. Теперь в ней звучал бесконечный шёпот песчинок, что сплетался с горячим ветром пустыни. Земля эта была напоена кровью рабов, богов и людей. Деметрий не удивился, ощутив, как дар шевельнулся, предупреждая о приближении другого бессмертного. Не тот, кого он ждал, и от того лёгкое раздражение царапнуло нутро. Его любопытство было удовлетворено на том поле, в несостоявшейся бойне. Им не о чем было говорить — слишком разные миры и разное, как подозревал Деметрий, воспитание. Но не рвался бы он сам прогнать чужака и защитить создателя? В чёрных глазах его мелькнуло и исчезло хищное выражение, точно рыба, на миг мелькнувшая на поверхности глубокого пруда. О нет, он поступил бы иначе, и за это тоже стоило благодарить Амуна. Руки следовало держать в чистоте. — Убирайся. Мелодия не оборвалась — Деметрий доиграл аккорд, привёл её к завершению, неожиданно мажорному. Последняя нота, дрожащая, повисла вопросом. — И я приветствую тебя, Бенджамин. — Он чуть наклонил голову, улыбнулся, не обнажая зубов. Чёрные, вьющиеся пряди упали с высокого лба. Шрамы прятались за высоким воротом льняной рубашки, под длинными рукавами и перчатками. На плоской крыше старенького домишки, что затаился в тени другого — впрочем, такого же невзрачного и неухоженного, становилось тесно. Земля вздрогнула, и где-то там, внутри ветхих жилищ стены отозвались трещинами. В воздухе появился кислый привкус человеческого страха. Деметрий разглядывал названного брата — пышущего не злостью даже, а праведным гневом. Его юное круглое лицо с большими глазами — наследие старой крови, многократно разбавленной и исчезнувшей, исказилось; он ещё не скалился, но на скулах его ходили желваки. — И тебе лучше уйти, — голос оставался ровным, едва ли не безмятежным. Напряжение сгустилось мгновенно. — Да как ты смеешь! — Бенджамин невольно подался вперёд, подбираясь и готовясь к броску. — Амун запретил тебе приближаться ко мне, поэтому я бы хотел остаться единственным его разочарованием. Наверное, будь Бенджамин живым, на его щеках вспыхнул бы румянец. Он был очень, почти непозволительно молод, когда ему подарили вечность. Их создатель рисковал. Спешил? Что ж, у него был не самый приятный опыт. Иногда обстоятельства отнимают время у тех, кто не привык следить за ним. Смутное воспоминание. И боль в голове ненастоящая, как и ощущение холодного лезвия на шее. — Ты ничего не можешь знать. — Могу. — Деметрий замялся, будто подбирая слова, — Я всего лишь не хочу доставлять дополнительных неудобств вашей маленькой семье. Я исчезну через два дня, словно меня и не было, — не улыбка — лишь намёк на неё. — Ты исчезнешь сейчас. Деметрий подавил вздох. — Ещё два дня. Таково было соглашение. — Не верю. — Ты можешь спросить Амуна. Чужая злость казалась ему тёмным облаком, вот-вот готовым разразиться молниями, но она была и вполне реальна — бессильно ударяла порывами ветра. Надо же, как занятно. Наверное, жизнь среди других одарённых притупляла интерес; Деметрий в первую очередь оценивал угрозу и лишь после задумывался об иной стороне — в конце концов, способности были отражением характера, а он едва ли желал узнавать людей больше необходимого. — Я могу тебя заставить. — Можешь. — И убить. Над раскрытой ладонью Бенджамина появился яркий огонёк. Мысль мелькнула и исчезла, словно роса под утренним солнцем. Деметрий искренне не хотел огорчать Амуна и потому повторил: — Можешь. — Он немного помолчал. — Но всё не заканчивается на тебе и мне, правда? Равновесие нарушить гораздо проще, чем восстановить его. — Он смотрел прямо и открыто, не позволяя себе иронии, такой обидной для молодых. — Мне кажется, нашему миру нужно немного покоя, а не очередное истребление. Лицо Бенджамина вновь исказилось, теперь отображая презрение. — Как будто тебе есть до этого дело, братец. Давненько Деметрию не доводилось слышать столько яда в одном-единственном слове. — Твоя правда, — он склонил голову набок, — но мне есть дело до наследия Амуна. Я бы не хотел, чтобы оно бесследно исчезло. — Деметрий смычком сбросил песчинку с плеча. — Ты от него отказался. — Для пьющих кровь невозможно отказаться от корней, братец, — он позволил себе улыбку, — как бы нам иногда этого не хотелось. Бенджамин цокнул языком. — Враньё. Деметрий в ответ развёл руками. Оправдания — удел смертных. В конце концов, как ему было мало дела до чужих взглядов и представлений, так и других едва ли интересовало его мнение. Память бессмертных ещё и о такте. Молчание опустилось саваном на плечи, а вокруг текла суетливая человеческая жизнь. Деметрий всё чаще ловил себя на мысли, что их существование — неторопливое, лишённое забот о завтрашнем дне и нетронутое горестями человеческих недугов — сон исполинов. Жизнь смертных всё ускорялась, сами они спешили, но бессмертные оставалось столь же неизменным, как и на заре веков. Свидетели истории и времени. Его сводный брат не проявлял желания продолжать диалог — кажется, Бенджамин испытывал некоторое замешательство, а Деметрий не желал провоцировать его, поэтому, подождав ещё немного, он легко поклонился и исчез внутри откинутого люка на крыше. До рассвета оставалось ещё много времени. Скрипка вернулась на покой — в старый, видавший виды футляр, что был не чета родному. Будет жаль возвращать её владельцу. В комнате был тот особенный запах, который выдаёт старое, давно обжитое и обветшалое жилище. — Уютно. Деметрий на миг прикрыл глаза. Одиночество — роскошь. — Брали недорого. Бенджамин хмыкнул, вынудив Деметрия полуобернуться. — Зуб даю, тебя пытались ограбить. Ты выглядишь, — он произнёс слово — уличное, резкое, значение которого Деметрий не знал, но догадывался, что оно обозначает. Лёгкую добычу. Люди здесь обладали потрясающей способность оценивать окружающих. Его вот оценили дорого. — Да, они приходили. Бенджамин подобрался, будто напав на след. — И что же ты сделал? — Улыбнулся им, Бенджамин. — Губы его растянулись, обнажив ровные белоснежные зубы. Ни одно существо не могло принять выражение его лица за улыбку, но маска эта пропала также быстро, как и появилась. — И пригрозил, — голос его сделался шершавым, глубоким, — что заявлю в полицию. У мальчишки было донельзя живое, человеческое лицо. Он, кажется, хотел рассмеяться, но быстро осёкся и вновь стал нетерпимым и разгневанным. Молчание затягивалось, скапливалось напряжением, словно яд во рту. — Он не придёт. — Скорее всего, — в его голосе не было сожаления. — Тогда зачем? — Иногда у меня есть новости. — Он немного помолчал. — Впрочем, это не так уж и важно, правда? Бенджамин нахмурился. — У нас достаточно друзей. Взгляд Деметрия на мгновение оживился, будто предвещая смех. — И врагов. — Угрожаешь? — Бенджамин сплюнул на пол. Деметрий сжал и разжал пальцы. Ему не стоит вмешиваться. Всё это его совершенно не касается, как правильно заметил сводный братец. Но… — Нет. — Он помолчал. — Мне нет дела, поверишь ты мне или нет, но я бы на твоём месте не принимал ни одно из предложений и ни к кому не высказывал больше внимания, чем требует простая вежливость, — он посмотрел прямо в его глаза, кроваво-красные и ещё не потемневшие от прожитых лет. — Их будет ещё немало. — Я не предам отца! А вот теперь в тесной комнатушке стало жарче. Деметрий поднял руку. — Но это не будет предательством, Бенджамин, — мягко отозвался он, — только восстановлением справедливости, а затем ты вернёшься к прежней жизни. Просто тебе нужно будет этому совсем немного помочь. И твой названный отец, конечно, поймёт. — Он склонил голову набок. — Что-то там про силу, необыкновенные таланты, твоё благородство там, где отступил твой создатель… — Заткнись. — А ещё Вольтури не оставят тебя в покое. Они способны на любую низость. Ты же хочешь защитить жену? — Захлопнись! Деметрий замолчал, а Бенджамин совсем человеческим жестом потёр виски, будто у него вдруг разболелась голова. Где-то истошно заскулила собака. — Однако мне кажется, — Деметрий всё ещё выглядел так, будто они вели разговор о погоде, — некоторых можно, — мимолётная заминка, — предать пескам. — Избавить вас от лишней работы? — От лишней головной боли. Всех. Глаза Бенджамина сощурились. Он окинул Деметрия очередным презрительным взглядом — так смотрят на раздавленное насекомое. Привычная вежливая улыбка в ответ. Это не было новым. В конце концов, он, по мнению некоторой части мира, представлял собой чистое зло или что-то близкое к нему. Довольно лицемерно, как казалось ему, ибо осуждение исходило почти всегда от тех, чьи руки отнюдь не были чисты, а помыслы — благородны. Того бедного ребёнка — совершенно невинного! — некоторые тоже разорвали бы без особых сожалений. Из любопытства, жестокости или просто от скуки. — Но ведь это правда, — Деметрий пожал плечами, — то, что некоторые ваши гости опасны и что их становится слишком много. К тому же, тебе есть, что терять. Амун очень хорош в тонком искусстве никому ничего не обещать, вот и слушай его. У Деметрия было ещё несколько слов, но он промолчал. Чужие ошибки, чужая жизнь, пусть даже этого вспыльчивого мальчишку будут оберегать. А потом, однажды, маленький клан его создателя станет ещё меньше. Челси нравилось, когда ей сопротивлялись. Бенджамин улыбнулся — оскалился, и произнёс удивительно елейным голосом: — А что до предложения твоего нового отца? — Аро мне не отец. — Улыбка самыми уголками губ. — Император, если ты понимаешь разницу. — Если она меня интересует. — К тому же, Вольтури не делали тебе никакого предложения, — иначе их разговор был совсем не здесь. — Не смотри на меня так. О, нет, — его тёмные, чёрные глаза засверкали, — ничто не заставит меня вмешиваться. У меня были причины уйти, и я не жалею об этом. — Ещё бы. И кормят хорошо. — Неплохо. Иногда. Но тебе ведь не это интересно? На щеках Бенджамина заиграли желваки. — Ничего из твоей жизни мне неинтересно. Тебя здесь просто не должно быть! — И вот мы снова в начале. Пожалуй, это было бы даже забавно — Бенджамина в нём раздражало, казалось, всё. Никакого смысла. Сплошные обиды, доставшиеся в наследство. Однако братец был прав — это Деметрий гость. Не его дом, не его клан. — Отец сказал, что ты хорош. — Голос Бенджамина был сух, но не холоден, а сам он скорее растерян. — Он сказал совсем не так. И это тоже не имеет значения. — Ты… Земля содрогнулась. — Не хочу ничего доказывать. Никому. — И даже своему императору? — вместо яда жёлчь. — Зачем? Я принял предложение и предпочитаю быть в полутьме. Честная сделка. — И в этом он был больше всего виноват. Будь он обманутым, желай иного, но… Его не нужно было уговаривать. Глаза Бенджамина напоминали тлеющие угли в жаровне. — Выбор, значит. Деметрий пожал плечами. — Выбор, несмотря на то, что твои новые хозяева отняли у отца всё. Он промолчал немного, прежде чем произнести: — Империи Амуна уже не существовало без малого тысячелетие. — И создатель сам от неё отказался — отступил, сохранив жизнь себе и Кеби. Взгляд подёрнулся дымкой. Деметрий вспоминал. — Её не может и не могло больше существовать, Бенджамин, а я не захотел быть сторожем чужому прошлому. Ничего другого я сказать, увы, не могу. — И ты смеешь… — Смею. — Глаза у него были чёрными и голодными. — Я не буду оправдываться, Бенджамин, и не стану тебя ни в чём убеждать. Я здесь не ради тебя и не ради пресловутого долга, — голос его шелестел, словно пески, — но ты и так это знаешь. Ничего нового ты от меня не услышишь, и я не жажду изменить твоё мнение о себе. Да я бы и не смог, — он рассмеялся, и смех его был совсем не злой. — Едва ли Амун сказал тебе что-то, чего я не слышал я. — Их прощание нельзя было назвать тёплым, как и все последующие встречи, но Деметрий полагал, что это уже дань привычке. В конце концов, он ушёл бы рано или поздно. Убил бы ищейку Вольтури сам — от скуки, потому что мог. И оказался бы… там же? — Не только он. — Бенджамин смотрел на него с той долей презрения, какую испытываешь к грязи под ногтями. — От такой репутации не отмыться. — Она меня устраивает, Бенджамин. — То, что ты психопат? — То, что я лучший. Наши сородичи в большинстве своём понимают только страх, иначе, боюсь, ты им тоже не был бы настолько интересен. — Ты ничего обо мне не знаешь! Деметрий смиренно склонил голову, соглашаясь. — Бесишь. Однако уходить Бенджамин не собирался, и потемневший взгляд его обещал расправу, которой, впрочем, не суждено было случиться. Ему оставалась только бессильная злоба. Деметрий помнил это крайне неприятное, оставляющее горькое послевкусие чувство, когда ты не хозяин на своей же земле. Пусть думает, что это ещё одна вещь, за которую Деметрий продал свою шкуру. Впрочем, он соврал бы, если бы отрицал это. Бенджамин оставался совершенно неподвижен, только тяжело, часто дышал через приоткрытые губы; из его глотки изредка вырывался рык. Деметрий не мешал ему принимать решение. В конце концов, он здесь не для того, чтобы преподавать уроки. — И что же, — голос Бенджамина оказался сух, как ветер пустыни, — дальше только война? Деметрий поднял на него взгляд, оторвавшись от созерцания танца песчинок в потревоженном воздухе. Не угадал. Недооценил? — Вся наша история — только война. Что до моего мнения — личного, хочу заметить, — улыбка змеёй скользнула по губам, — то меня ждёт охота. — А не личное мнение? — Я только страж, Бенджамин. — Он развёл руками. — Меня не посвящают в планы. — И тебе неинтересно? — Как ты верно заметил, мне ли беспокоится о чистоте своих рук? А детали, — он склонил голову набок, — меня мало интересуют. — А если вы проиграете? — Теперь улыбался Бенджамин, и Деметрий смотрел на него, слегка приподняв бровь. Некоторые слова стоят много. Если. — Сам сказал, что наши сородичи признают только силу, а вас больше не боятся. Деметрий бы поспорил — степень страха весьма разнилась, как и степень лояльности тем, кто хотел бы посягнуть на власть Вольтури, но сказал лишь одно: — Империи, как и всё в нашем мире, смертны. Так бывает всегда. — Удивительно слышать это от тебя. Взгляд Деметрия на несколько мгновений потеплел, сделался бархатным. Его империя прожила дольше многих других, дольше него самого и дольше власти Вольтури, а после погибла и оставила от себя только прах. Деметрий тоже, наверное, был тенью угасшего мира, как стены Константинополя или святилище в Равенне. Все они такие — кто хотел помнить и кому было, что помнить. Мальчишка перед ним был совсем из другого теста. Амун нашёл его на одной из здешних улиц? — Только смерть владеет вечностью, как бы нам, — в голосе Деметрия проскользнула ирония, — не хотелось иного. Я бы даже сказал, пусть тебе, безусловно, неинтересно моё мнение, — Бенджамин сверкнул глазами, но смолчал, — что мы слишком часто забываем, что и наша жизнь — лишь сон. — И твоя? — И моя. — Пожалуй, как никто другой, Деметрий ощущал хрупкость собственного существования — обязывало ремесло, но он предпочёл тишину ненужным, лишним словам, которых и так было сказано довольно. Бенджамин подошёл ближе. — Знаешь, — в его презрении было много оттенков, — за тобой придут в числе первых. — Я польщен. Непозволительно близко подходить к людям, которые тебе настолько не нравятся. Деметрий сжал и разжал пальцы — только это движение, ничего больше. Неплохой вышел бы урок — всего лишь мимолётное чувство, что ещё чуть-чуть и шейные позвонки хрустнут, оторвутся друг от друга… Ни бессмертие, ни дар, ни выдающийся ум не делают тебя избранным. Опыт этот можно познать только на собственной шкуре. Не его птенец. Не его семья. — Не станешь спрашивать? — Имена? — Деметрий чуть наклонил голову, несколько кудрявых завитков упали на высокий лоб. Дар отозвался, потянулся за чужими мыслями и указал следы. — Ты меня не удивишь. — С друзьями у тебя туго. — Репутация. — Деметрий улыбнулся в ответ. Впрочем… некоторые его знакомства весьма удивили бы Бенджамина. Возможно, даже неприятно. Разочаровали бы, как и всякое юное существо, когда мир вокруг не делится только на чёрное и белое. Все они обрастают связями, как собака блохами. Нити следов опутывали для него весь мир. Переплетались. Путались. Вибрировали. — Тебе не бывает обидно? — Бенджамин, кажется, не очень любил тишины, и потому в который раз нарушал холодное, пронизанное недоверием молчание. Деметрий чуточку приподнял бровь. — Что он не приходит? Деметрий моргнул, и взгляд его стал ярче. — Никогда. — Он чуточку подобрался, что не скрылось от Бенджамина — тот осклабился в ответ. В лицо дыхнуло жаром, и само время будто сжалось до игольного острия. Повод можно найти и надуманный, а затем пожинать последствия. В алых глазах появился лихорадочный блеск. Предвкушение. Деметрий низко склонил голову. — Что за игры? — Хватит. Ни у кого не было таких тихих и лёгких шагов, как у его создателя. Деметрий был окружён древними существами, и знал их всех, но Амун двигался совершенно особенно. Он был старше пирамид, пережил расцвет и падение цивилизаций, оставил позади войны бессмертных, и вечность звучала в его голосе. Деметрий не без оснований подозревал, что никто прежде не жил так долго. Амун был осторожен и терпелив. — А своему императору ты также низко кланяешься? — Бенджамин не желал отступать, Деметрий слышал особенную жажду в его высоком голосе. Ему самому было довольно когда-то одного только слова. Дело в возрасте или воспитании? — Нет. — По голосу нельзя было понять чувств Амуна — он был спокоен и только. Деметрий выпрямился, сцепил руки в замок за спиной. Ждал. — Тебе не стоило приходить сюда, Бенджамин. — Так было нужно. Амун вздохнул. Он выглядел младше Деметрия — может быть, на десять или даже пятнадцать лет, и лицо его отдалённо напоминало лики фаюмских портретов. Лишь отдалённо, ибо очень давно он был царём и богом этой земли и крови захватчиков в его жилах не текло. В больших, внимательных глазах под густыми бровями отразилась печаль. Тёмная кровь в них. — Мои слова совсем ничего не значат, дитя. — Конечно, значат. Просто… — Просто ты не доверяешь моим решениям. — Он поднял руку, гладкую, будто отполированную, без единой линии жизни. — Не здесь и не сейчас. Ты уйдёшь, — суховатые губы сложились в улыбку, — и не будешь спорить. Тиа волнуется. На короткий момент Деметрию показалось, что Бенджамин продолжит спорить, но тот лишь сверкнул глазами. — Да, отец. — Деметрий не навредит мне. Во всяком случае, не предупредив. Таково было их соглашение когда-то, и Деметрий намеревался его выполнить. Он молчал до тех пор, пока Бенджамин уже не мог их услышать. Рассерженный щенок, пусть даже зубы его могли быть остры. — Он молод. — Говори уж прямо. — Слишком молод, Амун. — Деметрий немного наклонил голову. — Есть те, кто также молод. Легко поверить, легко принять их сторону. — Не сказал ему? — Взгляд его был пронизывающим. — Конечно же, не сказал. Не к нему пришёл. — Его улыбка была мимолётной и жёсткой. — Я плох в убеждении, а ты хорошо его воспитал. К тому же, я предлагал ему уйти. Амун поцокал языком и едва заметно улыбнулся. Он молчал некоторое время, и под его взглядом, тяжёлым, пронизывающим, Деметрий на миг почувствовал себя в прошлом — неразумным, беспутным созданием. Хорошее воспоминание. Всё ещё дорогое для него. — Был неподалёку? — На Мальте. В замок я ещё не возвращался. — Спешил, значит. — Время ещё есть, Амун. Время действительно было. Но не для всех.