рудименты

      Руки у него холодные.       Особенно кончики пальцев: чем ближе к ним, тем холоднее, как будто чем дальше от сердца, тем сильнее он замерзает. Хотя вряд ли; подобные ему никогда не мерзнут, Мидей все это выдумывает, он бредит, заплутав в собственных чувствах и растеряв к тому моменту последние остатки самообладания.       Тяжело держаться так, как привык — стоически и гордо, — едва этот тип отстраняется, заводя прядь себе за ухо. Тяжело, да; и еще тяжелее, стоит ему протянуть свои вечно-холодные-пальцы к чужому рту, бесцеремонно раздвинуть губы и всунуть фаланги между зубов. Не спрашивая, не интересуясь.       Мидей едва успевает разомкнуть челюсти, как он молча просовывает пальцы, опуская их на жаркий язык. Времени хватает лишь на кратенький выдох.       И зачаток вдоха.       Прикрыв глаза, Мидей хмурится; клыками он наискось соскальзывает по коже, а губы смыкает вокруг костлявых кончиков. Тот, с кем никак не сойтись во мнениях, никогда его не щадил.              Профессор Анаксагор (Мидей усмехается, мысленно называя его полным именем — и это с его-то, профессора, пальцами во рту) никогда его не щадил. В любимчиках у него Фаенон да Кастория, иногда Гиацина — милая и прилежная, одно ее появление высекает искры из глаз, — но Мидей — никогда. Все свои придирки, недовольства и прочий хлам, скопившийся в мудреных мозгах, он оставлял для Мидея; ему всегда — самые сложные вопросы, самые невыносимые задачки на экзаменах. С двойным дном, разумеется; профессор обожает рассуждать о чем-то двойственном и противоречивом, идущим вразрез с общепринятым — и пусть он никогда не навязывает своего мнения, но кое-чего все же требует от студентов.       Мыслить критически. Мыслить новаторски.       Рассуждать по-своему, это важно, но Мидей никогда не отличался прилежанием. У него по судьбе ходить в двоечниках и быть своего рода громоотводом, ничего не страшаясь, да и многие профессоровы лекции уже давно вылетели из головы.              — Что-то ты притих, Мидеймос.              Ах, Мидеймос; как мило, он всегда называет его Мидеймосом, — а ведь из-за Анаксы, из-за его привычки поправлять всякого, кто назовет его Анаксой вместо Анаксагора, Мидей тоже начал поправлять всякого, кто сокращал его имя… пока не надоело. Глупо это.       Да и какая разница?       Но для профессора лишние три буквы сродни чему-то сакральному, а Мидею-Мидеймосу несложно подыграть, если это осчастливит вечно хмурого, бубнящего что-то под нос ученого, который макушкой едва достает ему до ключиц. Всегда такой напряженный, недовольный; весь в себе — и этим притягивает. Инаковостью.       Все же, кое-какие из профессорских словечек он еще помнит.              Мидей усмехается, облизнув бледные пальцы:       — Я никогда не отличался разговорчивостью, профессор. — Он специально выделяет это Профессор, правда курсивом; ему пока хватит. — Да и с твоими пальцами во рту особо не поговоришь, не так ли?       Едва ухмыльнувшись, Анакса лижет верхнюю губу. Задрав голову, смотрит сверху вниз — покровительственно и величаво, — и это забавно резонирует с его невысоким ростом и проволочными, почти девчоночьими плечами. Недостаток силы в кулаках и бицепсах Анакса компенсирует своими способностями и харизмой, а рост под сто семьдесят — проницательностью и умением выражаться так, словно оппонента только что прилюдно отхлестали ремнем. Анакса умеет смотреть сверху вниз; он умеет смотреть так, что мигом пожалеешь о собственном существовании, — и правда… даже у Мидея, который всякого навидался, от того-его-взгляда мороз по коже. Подлинная жуть.       Сдвиг во времени и пляска смерти, кружащая там, куда вела, вероятно, его загадочная восьмиконечная звезда. Прямо над сердцем — и ведь чем-то притягивает этот таинственный…       — Резонно.       … обаятельный черт.              Отстранив руку, Анакса ведет влажными пальцами по таким же влажным губам Мидея. Огибает их по кругу и приглаживает, легонько царапая. Неловко чмокнув указательный, Мидей осторожно накрывает рукой его ладонь, и бескровные тонкие пальцы профессора тут же тонут в обширной лапе.       Чуть наклонив голову, Анакса бегло осматривает шрамированные костяшки — боевые рубцы, полученные в многочисленных боях — и грубоватую загорелую кожу. Осматривает их, снова лизнув губы, после чего убирает руку.              — Мне все же больше нравится, когда ты говоришь.       — Разве, Профессор? — Теперь он выделяет его с Большой Буквы, без курсива, и усмехается, замечая безобидный оскал. — Читать лекции больше по твоей части, а по моей части слушать и не перебивать, ибо молчание — золото.       — Ты всегда прогуливал мои лекции.       — Не всегда.       Не сводя взгляд с обаятельных глаз, напоминающих подтаявший мед, Анакса опускает ладони вдоль голой широкой груди. Едва растопырив пальцы — на одной руке они по-прежнему влажные, — он тащит их ниже, невесомо касаясь сосков. Касаясь их, он останавливается и притрагивается снова: теперь с нажимом.       И усмехается:       — Достаточно часто, чтобы не получить допуск к экзамену.       Мидей собирает лоб в тучу. Переводит взгляд с губ Анаксы на глазную повязку, затем на его глаз — бледно-голубая дымка, подернутая алым, — и снова к губам. Мидей не может смотреть в его глаза слишком долго; не может смотреть туда, где ближе к зрачку похоронены суеверия, изношенные временем. Не может смотреть, угадывая оттиски того, что Анакса — Анаксагор, Профессор А, кто угодно — столь презирает. Мидей не может смотреть в его глаза слишком долго, потому что в этой выеденной хлоркой пустоши он опасается увидеть собственное отражение.       Опасается, что Анакса однажды разочаруется и в нем. Исподволь, украдкой.       Мидей не знает, что такое страх; в его генетическом коде отсутствует любое родственное ему чувство, однако рядом с Анаксой он отводит глаза, ощущая, до чего большим и необъятным вдруг может стать взволнованное сердце. Так странно.              И когда его стали волновать подобные вещи?              Протянув пальцы к рифленым бокам, Анакса покусывает нижнюю губу:       — Однако мне всегда нравились твои рассуждения касательно разного рода этических дилемм.       — Ради всего святого, профессор, — Мидей хмурится, едва Анакса неторопливо раздвигает ему бедра, — неужели вы собираетесь припомнить мне дела минувших лет?       — «Вы»… — Анакса медлит, облизывая пальцы.       — Что?       — Спустя столько времени ты впервые обратился ко мне на «вы». — Анакса облизывает пальцы — указательный, средний, — и ведет ими, сырыми и холодными, по внутренней стороне туго сбитого бедра. — Ты сдал свое волнение с потрохами. Мидеймос.              Поджав губы, Мидей запрокидывает голову. Профессор грязно играет, сидя между чужих бедер: в пять раз шире и мясистее его собственных предплечий. Такой лощеный и утонченный, изысканный, щуплый; Мидею ничего не стоит опрокинуть его на лопатки, вжать в матрас и оттрахать как следует, пока тот не охрипнет, но так не пойдет.       Анакса не позволит.       А Мидей не захочет; все же есть в его взгляде, в его инаковой умопомрачительной ауре нечто, что пригвождает к кровати. Даже если ты не из тех, кто позволит собой овладеть.       Даже если ты дважды, трижды не из таких… как тебе могло показаться.              И все-таки.       Он прав; Мидей сдал свое волнение с потрохами, сдался сам, провалившись на дно ослепительной нежно-голубой хмари в правом глазу. Анакса перебрасывает волосы через плечо, приглаживая низко завязанный хвост. Улыбка тут же вырастает на обветренных тонких губах: он подмечает укромное желание в глазах напротив, догадывается, что у Мидея руки чешутся коснуться его прядей и тела, но он лежит: монумент терпеливому ожиданию. Невозмутимый, покорный.       Послушный.       Знает ведь, что Анакса терпеть не может, когда его перебивают.       И когда перехватывают инициативу, вытягивая одеяло на себя. О да.              Улыбнувшись шире, Анакса наклоняется — и кончики мягких прядей щекочут Мидею грудь и шею, пока профессор приближается к приоткрытым губам. Губы у него теплые — на контрасте с ледяными пальцами и языком, — а мелкий узкий рот слишком ненасытный. Вжавшись в булыжные ключицы и плечи, Анакса грубо целует его, наспех вылизывая чужой язык и касаясь зубами его зубов.       Метод кнута и пряника — его любимый метод; пряник — поцелуй, которого Мидей так жаждет, а кнутом по хребту — на тот случай, если посмеет ослушаться и поспешить.              Просунув пальцы сквозь гладкие пряди, Мидей накрывает ими затылок профессора, — и только тогда ощущает, до чего трясется у него рука. Его тело, он весь — от макушки до пят — словно нанизан на изношенный искрящийся провод, давно не предназначенный для передачи высоковольтных разрядов. Мидея потряхивает сильнее; с каждым поворотом языка невидимые ниточки истончаются, вылезают из туго переплетенных узлов, и он почти готов сдаться аккурат тогда, когда Анакса, прикусив ему нижнюю губу, отодвигается. Нависает над ним.              Такой миниатюрный со своими худыми руками и талией, которую сломать легче, чем спичку.       Такой аккуратный — и откуда в нем столько сил, столько неутолимой энергии и выдержки, что даже сейчас, едва зардев, он держится как ни в чем не бывало? Удивительный человек.       Невероятный — и только взглянешь, как опрометью нырнешь во всезнающий взгляд, куда провалишься, словно в попытке угнаться за тайнами мироздания: сознательно или ненароком. Неважно.       Он этим притягивает. Своей неуловимой, странноватой харизмой — харизмой не из этого мира, а откуда-то с изнанки, из невиданных мест и материй, которые Анакса столь рьяно пытается постичь, — и Мидея щекочет небывалый прежде трепет. Царапается аккурат под мечевидным отростком; пониже сердца, кажется, но точно в той области, которую принято воспевать в любовных поэмах.       Мидей выдыхает, ощущая, до чего невесомыми вдруг становятся ноги ниже колен. Под животом беснуется бездна, а терпение давно на исходе, — и когда это было, чтобы он, Мидей, в жизни не позволивший взять над собой контроль, однажды склонил голову перед этим угрюмым, острым на язык профессором?              Каждое его слово, суждение, мысль — диверсия в миниатюре; взрывоопасный горючий акт вандализма, уничтожающий все, к чему Мидей давно привык.       — Волнуешься?       Однако у него была тысяча возможностей сбежать и закрыть глаза, но он не воспользовался ни одной. Сознательно.       — Еще чего.       Лишь потому, что хотя бы раз в жизни это неплохо: когда кто-то берет над тобой контроль. Когда появляется тот, кто поначалу до чертиков раздражает бубнежом и сварливым характером, своими иными взглядами и словами наточенными, словно загнанный между ребер стилет, — а затем ты сам напарываешься на него, сам идешь навстречу и сам же сдираешься об эти углы.       Опрометчиво ли, сознательно ли.       Неважно.              — Никогда бы не подумал, что ты умеешь волноваться.       Мидей цокает языком, зачем-то стараясь сохранить лицо:       — Меня раздражает твоя медлительность.       — Разве? Ты неплохо держишься.              Накрыв ладонью полыхающую щеку, Анакса приглаживает ее. Мидей льнет к раскрытой пятерне, поглаживает мягкие пальцы своими; сырые, они безбожно соскальзывают, из-за чего Мидей цепляется за худую руку ногтями.       Вдвоем они рассматривают друг друга, не без труда разгадывая наброски фантазий, дурманящих закипевшие от вожделения мозги. У каждого свои.       Мозги и фантазии.       — Все равно меня это раздражает.       — Молчание — золото, Мидеймос, и терпение тоже.       — Ты просто садист и любишь поиздеваться.       Ухмылка. Анакса встряхивает головой, длинная челка соскальзывает к глазной повязке, а Мидею до одури хочется сунуть под нее пальцы.       — Не исключено.        Вместо этого Мидей впивается в кожный покров. Ногтями скребет выбитый красной краской узор на тыльной стороне ладони: от запястья до среднего пальца. Какие-то лучики, окружности; Мидей так и не понял, что оно значит и зачем Анаксе эта странная татуировка (спросить ему в голову не приходило), но взгляд она притягивала что раньше, что сейчас.       Особенно сейчас.              — Тебе всегда нравилось изводить меня, профессор А-на-кса-гор.              Прикрыв глаза, Мидей повторяет узор кончиком пальца, проскальзывая им поверх татуировки. Он доводит свое дело где-то до середины, когда профессор убирает руку, приближается к нему и вязко целует в губы. Не успевает Мидей раскрыть рот, как Анакса отстраняется, спускается к шее и рвано кусает ее: не слишком сильно, но достаточно, чтобы Мидей издал пару придушенных стонов.       Он запрокидывает голову.       Кладет ладони на затылок Анаксы, направляя его вниз по груди, и сам подтягивается выше. Волосы цвета мятной пластинки налипают к взмокшим шее и ключицам. К животу.       Они щекочут Мидея тут и там, из-за чего дрожь его множится, укрупняется, будто под увеличительным стеклом, и заполняет каждую клеточку тела. Каждый чертов атом.       Все, что составляет его, что скрепляет, соединяет и циркулирует внутри; все это — от и до — становится пламенным вызовом, бурей, в которую Мидея засасывает, стоит профессору осторожно прикусить внутреннюю сторону правого бедра.              — Мог бы так не церемониться, профессор…              Ни курсива, ни Больших Букв; Мидей сдается, поспешно задрав белый флаг.       Анакса кусает второе бедро — и ухмыляется, глядя исподлобья. Удивительный человек.       Время с ним буквально расползается, раскалывается, рассыпается невидимыми осколками: часы дробятся на минуты, затем на секунды, затем на миллисекунды и так далее, пока не исчезает насовсем, — а Анакса, замерев, не останавливается, вдохнуть. Не так-то просто сделать это, когда легкие из свинца.       А воздух как ртуть.       Мидей наблюдает, как профессор неторопливо раздвигает ему колени — эти ледяные пальцы повсюду; трогают, сжимают и мнут влажную кожу, — и прикрывает глаза, в очередной раз прокляв тот миг, когда его, Мидея-Мидеймоса, угораздило влюбиться.       Или что-то вроде.       Пока непонятно, но ощущение, будто его день ото дня скручивают в тугой жгут и сжимают, сжимают, сжимают, пока не выжмут досуха; пока он не исчезнет, не иссякнет в сердцевине адской жаровни. Ощущение, будто он каждый день вползает в разогретую духовку.       Будто сводит ладони вместе и пригнувшись, как пловец, ныряет в огненное море. Будто снимает обувь и идет прямо по раскаленному песку: вот насколько Мидей задыхается от своих крышесносных чувствах к профессору, — и вот насколько он взведен до точки.              Прямо сейчас.       С него резко становится хватит.              Угомонившаяся было река снова выходит из берегов. Боги наградили Мидея бурлящей кровью и пылким нравом — и в секунду, когда он вот-вот вырубится от возбуждения и обожания; когда он вот-вот лишится чувств, готовый вести себя как неловкий влюбленный идиот, — в ту самую секунду взрывоопасный биохимический коктейль моментально напоминает о себе. Внутри Мидея не кровь, а вскипяченая лава.       Его тело — не каркас скелета с многослойным хитросплетением мышц, сухожилий и нервных окончаний, а шаткая конструкция, которую вот-вот растопит пожарищем.       Резко поднявшись, Мидей хватает Анаксу за талию. Игнорирует слабое головокружение и усаживает его на своих бедрах, — а Анакса тут же толкает его в плечо:       — Эй, — шепчет; и добавляет уже громче, — не забывайся.       Тычок костлявой ладони уверенный и сильный. Анакса хмурится, а Мидей стискивает локти вокруг тощей талии; впервые за долгое время — без корсета поверх белой блузки… Не счесть, сколько раз Мидей грезил расстегнуть его, ослабив один за другим шнурки или ремешки, или на чем он там держится. Неважно.       — Ты задушишь меня, Мидей…       — … мос. — Мидей чувствует себя тошнотворно счастливым. Усмехнувшись, он упирается подбородком в узкую грудь, а пальцами задирает рубашку профессора.       Все такое изящное и хрупкое, как он сам.       Со своей небывалой мощью, которую инстинктивно опасаешься, — а Мидей все не может взять в толк: не то ему хочется сдувать пылинки с каждого стежка на его одежде, не то хочется ее изувечить.              Стиснув пальцы сильнее, Мидей целует Анаксу под подбородком. Кладет ладони ему на грудь и поражается, до чего огромными выглядят собственные руки — на контрасте с птичьей грудной клеткой. Анакса наклоняет голову, подставляя шею сухим и терпким поцелуям, и запрокидывает ее, ненадолго забываясь.       Мидею этого достаточно, чтобы взять реванш.       Фора в несколько секунд, когда Анакса позволяет бывшему студенту гладить его талию и предплечья, бедра и спину, опасно подбираясь к горлу. Расстегнув застежку высокого воротника, Мидей покусывает и лижет костлявые ключицы. Лижет худое горло, протаскивая пальцы к влажному загривку. От него он отдирает длинные волосы и накрывает ладонью, несильно сжимая.       Одурелый пульс таранит ему подушечки. Таранит его пульс.       Он невыносимо обожает своего сварливого профессора — многократного чемпиона по удушливым спорам и доводам таким, что хочется сгинуть, лишь бы не слышать его ереси — и обожает в нем все: от присутствия, из-за которого мороз соскребает кожу, до самого последнего ремешка на одежде. До каждой пряди чудесных волос и многогранного оттенка всех его улыбок.       До того, каким нежным и уязвимым он может выглядеть чуть меньше минуты, пока мнешь ему зашеек, и до того, как мило он распахивает рот и хмурится, нетерпеливо ерзая на чужом члене. Как он краснеет сильнее — щеки и лоб, принявшие оттенок заката — и отворачивается, пытаясь скрыться.       Как пытается наскрести остатки самообладания, но поспешно капитулирует, едва Мидей сжимает пальцы на его промежности.              — Мидеймос…              Его красота — в искренности, а лицо — магнетизм, чистейшая черная магия. Анакса весь сплошь противоречие, скроенный из правильных черт — и таких же неправильных (для большинства) мыслей. Вечно сам по себе, идущий всем наперекор: отчасти из вредности, отчасти из собственных принципов. Мидею всегда импонировал его бунтарский дух, его опасное вероломство и привычка плыть против течения, причем неважно: как далеко его этим течением занесет. Да.       Мидею такое нравится.       Нравится, — а еще нравится, ему голову сносит, едва он видит как этот волевой и решительный человек плавится в его объятиях. Как он вздрагивает от скольжения горячих ладоней и пальцев, как закатывает глаза, стоит поцеловать или прикусить его поближе к груди — и как напрягается, стоит расстегнуть ему ширинку.       — Эй.       И снова: вялая попытка вернуть контроль. Мидей усмехается, обхватывая губами хрупкий кадык; ладонь он смыкает вокруг чужого члена, протягивает по нему пальцы и беззвучно смеется, роняя массивные вздохи на дрогнувшую грудь.       — Кажется, я слегка переборщил с твоей шеей, профессор, — говорит, протаскивая кулак по сырому, липкому стволу. — Не думал, что она у тебя такая… чувствительная; надавишь — и этого хватит, чтобы...       — Замолчи.       — Тц. Ты же сам учил не перебивать, когда говорят, — мягко прикусив его подбородок, Мидей смазанно целует уголок губ; губ, что вот-вот его проклянут. — Или на тебя твои же правила не распространяются?              Анакса хмурится. Кое-как обхватив локтем широкую шею, он держится за нее, немного раздвинув ноги. Он, чей взгляд рассекает надвое, а ухмылка измельчает в труху, застывает, покоренный грубой силой — и каким-то дальним, потайным уголком сознания Анаксе хочется, чтобы Мидей продолжил.       Но уголок тот слишком далеко.       А профессор не в настроении ходить по заросшим тропам, ведущим в никуда. Недюжинных сил ему требуется, чтобы напрячь глотку:       — Мидеймос, хватит.       — Что такое?       Ладонью Мидей двигает быстрее, растаскивая смазку по всей длине. Ногтем он задевает уздечку, огибает ее большим пальцем, нарочито замедляясь, — и Анакса, тихонько взвыв, несильно бьет его по плечу.              Мидей, страшно собой довольный, не может сдержать ухмылки. Разумеется, последствия не заставят себя ждать, но пока Анакса тяжело дышит ему в шею; пока он, нетерпеливо ерзая, помахивает бедрами и наспех покусывает плечо Мидея, тот наслаждается краткосрочным триумфом. Отдаваться ему во власть Мидею нравится, но также нравится испытывать его самого на прочность.       Кто кого.       Это слишком скучно: придерживаться какой-то одной концепции, смотреть на мир лишь с одной точки зрения — и, кажется, Анакса когда-то научил своего непутевого студента и этому. Кажется.              Волнение плотно колотит Мидея, пока он насаживает влажный кулак. Анакса медленно раскрывает рот, чтобы вдохнуть, и Мидей целует его: он своего не упустит, Анакса учил не упускать своего, призывая рассуждать по-своему.       Мидей рассудил, что желает добиться его внимания — и добился, вероятно, хотя его по-прежнему не отпускает чувство, будто над ним издеваются. Плотно въевшееся, удушливое, оно терзает его кости и внутренности, содержимое черепной коробки — и сердце, конечно же, хотя сейчас не время думать о чем-то таком. Прикрыв глаза, Мидей поддается, едва Анакса толкает его в грудь, из-за чего тот падает на спину.       Мидей поддается, пока губы у него ноют от частых хамоватых поцелуев.       Шею остаточно пощипывает после укусов — обоюдно, к слову, — и Мидей убирает руки, как только оказывается придавленным ничтожным весом. Худые бедра поверх собственных, — а Анакса все не может восстановить дыхание.              — Я же сказал… не перебивать меня.       — Не помню такого.              Стальной взгляд профессора, такой хладнокровный и высокомерный, слегка охлаждает бурлящее марево вместо крови. Мидей закусывает губу, стараясь не задерживать взгляд на строгом лице, а Анакса, отвернувшись, вытаскивает откуда-то тонкий черный ремень. Обычно профессор обвязывает его вокруг левого бедра — а теперь, кое-как совладая с дрожью в пальцах, связывает им запястья над взъерошенной рыжеватой макушкой.       — Это за то, что ты меня не послушал.       Хрипит — и берет в руки туго сплетенную косу; это ненадолго усмиряет Мидея. К этому жесту у него низкая сопротивляемость.       — А это за твою нетерпеливость, — говорит, наклонившись к раскрасневшемуся лицу. — Я же сказал: не так быстро. Не так. Быстро.       Он говорит, сминая волосы цвета персиковой изнанки.       — Я же сказал тебе: притормози.       На шее, груди Анаксы подсыхает слюна. А на левой ладони Мидея подсыхает его предэякулят. Он ухмыляется — и его оскал раскалывает полуночь надвое:       — Не помню такого.       Согнув указательный палец, Анакса задирает им подбородок Мидея:       — Повторишь еще раз?       Мидей — глаза к потолку:       — Нет. Не хочу, чтобы ты достал тот милый разукрашенный револьвер, который таскаешь в целях самозащиты и загнал дуло мне в рот.       — Вот как ты обо мне думаешь…       — От тебя чего угодно можно ждать, — шепчет Мидей, инстинктивно дергая связанными запястьями. — Садист.       Анакса улыбается, усевшись аккурат на плотный стояк:       — Я всего лишь изнеженный ученый.       И ловко переворачивает Мидея на живот, задрав его плотные округлые бедра.              Он вспоминает.       С того самого дня, как впервые увидел эти крепкие ляжки, первое, чего захотелось Анаксе — забраться на них. Оседлать их.       Раскромсать ногтями — прямо поверх вплотную севших брюк, — и стать таким маленьким, чтобы уместиться на них полностью; стать размером с его ладонь, чтобы Мидей мог гладить его, как котенка, и стать еще меньше, чтобы в нем исчезнуть.       Стать бесчисленным количеством крохотных золотых песчинок, рассыпанных на дне янтарных глаз, и стать каждой складкой, линией на ткани; стать всеми ответвлениями и всеми вероятностями, при которых они могли бы встретиться, а Анакса мог сделать вид, будто не спланировал все изначально. Такие далекие, глупые грезы.       Столько-то лет назад.       Столько времени прошло — целая вечность, — а Мидей не меняется; не меняется и сейчас, покорно подставив зад: такой огромный, что ладоней не хватит, чтобы обхватить целиком. Сминая его и растаскивая в стороны, Анакса царапается.       Царапается, слыша пригубленные вздохи.       Царапается, нависнув сверху и склонившись так низко, что кончик его хвоста щекочет Мидея вверх по хребту: от копчика до лопаток. Анакса это нарочно. Наклонив голову, ведет ею так, чтобы хвост ласкал взмокшую кожу — и Мидей обаятельно прогибается в спине.       Он подрагивает, ненароком подставляясь под мягкие пряди. Кладет связанные руки перед собой и носом зарывается в подушку, повиливая тазом.              — Так гораздо лучше.              Склонившись, Анакса убирает набок длинные рыжеватые волосы и целует позади шеи. Высунув язык, ведет им по позвонкам; пальцами он стаскивает с чужих бедер остатки одежды. Кусает Мидея то тут, то там; кусает мускулистые плечи и бока, зажевывая те островки кожи, что расписаны такими же алыми чернилами, что и у него: продольные извилистые линии параллельно позвоночнику.       Его слабое место.       Анакса кусает и лижет мускусную кожу, просовывает руку вперед — а Мидей тут же оборачивается, усмехнувшись.       — Может, уже перестанешь медлить?       — Попросишь вежливее — быть может, и перестану.       И Анакса вновь кладет пальцы на этот дерзкий, горячий язык. Проталкивает их дальше в узкий рот, склонившись к заалевшему уху, и выцеловывает Мидея под мочкой. Пахом он притирается к упругим бедрам и прикрывает глаза, сосредотачиваясь на сбивчивом движении плоти между фаланг. На том, как Мидей посасывает его пальцы.       Как кусает их — будто в отместку, — и когда Анакса убирает руку, с приоткрытого рта к его кончикам тянутся вязкие полупрозрачные струйки.              — Куда же ты постоянно торопишься, Мидеймос?              Вопрос без ответа; впрочем, так и задумано. Мидей закусывает губу.       Закусывает сильнее, ощущая влагу между ягодиц, и запрокидывает голову. Его чувствительная кожа медленно растягивается вокруг сырых пальцев — и Мидей подтягивается вперед. Дергает запястьями, натягивая ремень еще туже.       Дергается сам в попытке расслабиться — и то ли из-за переизбытка чувств, то ли из-за пальцев Анаксы, который тот бережно раздвигает внутри, он вдруг начинает беззвучно плакать. Анакса снимает с него кожу слой за слоем: он, его поцелуи, его харизма, его издевки и само нахождение рядом, — он пробивает его оборону и запускает руки туда, куда не следовало бы, и да. Мидей начинает плакать; ему становится достаточно. Его слезы сияют позолотой, смешиваясь с румянцем на лице.              Его губы изгрызаны — как шея, и плечи.       Сухожилия под коленями натянуты. Он даже не заметил, как быстро кончил, как в кровь исцарапал собственные руки; не заметил он и того, как марево внизу живота смешалось с пощипыванием под ногтями, еще помнящих фактуру и плотность чужих рук. Мидей упускает эту фазу, устремляя взгляд в потолок, и себя, свою разрядку, свои липкие бедра он ощущает лишь когда профессор слегка разворачивает его голову и целует. Холодный язык, мигом оказавшийся во рту, ненадолго приводит в чувство.       Костлявый вес позади ненадолго приводит в чувство.       Движение его пальцев, томительное проникновение глубже — и он ненадолго приходит в себя, чтобы провалиться в новую пропасть. Он смотрит Анаксе в лицо и понимает, до чего это просто.       Проще, чем он думал.       И даже проще, чем у него на экзамене: истина простая и сокровенная, постыдная, но при этом искренняя; Мидей улавливает ее во взгляде, в зеркале его чертовой души, и осознает, что он всегда таким был. Ему всегда хотелось побыть с кем-нибудь слабым. Исподволь.       Украдкой. Позорная фантазия за хлипким поворотом ключа, — но ему, Мидею, всегда хотелось, чтобы над ним взяли контроль; а такое вполне может прийти по вкусу даже самым сильным и недоступным мальчикам.              Анакса всего лишь раскусил его секрет,       вот и все.