Что-то не так с Бокуто

У Бокуто все отлично. Знаете, высшая лига, и все такое. Он теперь не просто ас, он ас с большой буквы, а это что-то да значит. Премии, съемки для крутых журналов, о которых в школе можно только мечтать без надежды на исполнение, поездки заграницу, огромные стадионы, фанаты, болельщики, все как надо. И команда у него тоже крутая. В общем, живи и радуйся, мечта исполнена, наслаждайся.  Но Бокуто не может. Положа руку на сердце, Бокуто больше вообще ничего не может. По началу было неплохо, здорово даже, весело, а потом, будто кто-то лампочку заляпал, свет померек, не ототрешь. В чем причина? Бокуто не знает. Не знает, потому что вообще-то все отлично. Жаловаться ему не на что, но сердце болит. Болит так, что хоть вой.  По ночам Бокуто действительно иногда воет — тихо, сдавленно, чтобы не будить соседей. Не спит до утра, сон не идет. Глушит эту дрянь алкоголем, но пьянеет слишком быстро, а по пьяни творит всякую фигню, поэтому в конечном итоге завязывает. Не для него это.  Куроо говорит, пройдет. Просто период. Бокуто верит. Куроо лучше знать, он хорошо разбирается во всем этом сложно-жизненном. Но проходят месяцы, а оно не проходит. Становится даже хуже.  А потом, потом случаются ежегодные посиделки Фукуродани в баре, и тогда — впервые за долгое, долгое время — Бокуто вспоминает, какого это — когда у тебя ничего не болит.  Акааши сидит рядом — в костюме, галстук слегка ослаблен, так, что видно бьющуюся на шее артерию. Акааши тихо смеется глупым шуткам, пьет мало, но красиво. Бледная кожа очерчивает изящный кадык. Акааши смотрит из-под полуопущенных ресниц — улыбается глазами. Акааши рядом.  Акааши-Акааши-Акааши. Бокуто не отлипает от него весь вечер, вытягивает все, потому что сам Акааши ни за что не расскажет, и смотрит, смотрит, смотрит. Каждый кадр остается на подкорке выжженным пятном.  Ребята постепенно расходятся. Поздно. У большинства уже семьи, работа, сверхурочные. Честно говоря, Бокуто плевать. Плевать, потому что Акааши сидит с ним до последнего, и только когда стрелка часов указывает на двенадцать, говорит:  — Бокуто-сан, мне завтра на работу.  Внутри что-то щелкает. Заедает. Скрипит и скрипит. Боль прошивает плотными стежками швейной машинки. Может, ещё немного? Ещё чуть-чуть? Ну, останься, прошу. Не уходи.  Бокуто не говорит. Акааши ведь не выспится.  — Я провожу, — улыбается — ярко-ярко, даже сквозь боль, главное, чтобы Акааши не переживал.  — Если хотите, — Акааши кивает.  В глазах топится ночь, звезды отражаются в синеве радужек. Бокуто так хочется взять его хотя бы за руку. Всего на секунду. Просто почувствовать, что он настоящий. Что правда стоит с ним рядом на парковке, выпуская в небо белесый дым.  — Идемте?  Акааши тушит сигарету мыском ботинка. У него даже ноги красивые.  — Ага.  Бокуто идет. Шаг в шаг. На улице темно, душно, пахнет какими-то цветами и дождем. Акааши красивый. Такой красивый. Пальцы так близко, Бокуто мог бы коснуться, но это слишком. Они ведь просто друзья.  — Бокуто-сан, — зовёт Акааши, поглядывая из-за плеча. — Вы ведь счастливы?  Пробивает то ли на смех, то ли на слезы. Бокуто прячет нервную усмешку в кулаке, кашляя.  — На все сто, — кривит губы в скалистой улыбке.  Врет, не краснея. Зато Акааши не будет переживать. Он ведь на самом деле очень за него беспокоится, Бокуто знает, пусть напрямую никогда и не спрашивал.  — Тогда хорошо, — лицо Акааши смягчается, на щеках появляются милые ямочки, которые Бокуто бы целовал и целовал, каждый день. Если бы только мог.  — А ты, Акааши? — зачем-то спрашивает Бокуто, тут же жалея.  Эгоистично, но хочется, чтобы ответом стало «нет», может, тогда он впишется?  — На все сто, — передразнивает Акааши, посмеиваясь.  Не впишется. Всё-таки нет.  У дома Акааши Бокуто долго болтает. Несет какой-то бред, говорит все, что в голову придет, лишь бы удержать. Ещё хотя бы минутку, секунду, только не уходи. Не уходи, пожалуйста.  Акааши уже клюет носом, но из вежливости остается, не перебивает. Глупо. Бокуто мысленно бьет себя по щекам, заставляя заткнуться.  — Прости, — шепчет, извиняясь. — Я снова переборщил.  — Ничего, Бокуто-сан, — Акааши улыбается — мягко-мягко.  Внутри все воет и мечется, стонет. Больно. Как же больно. Бокуто улыбается в ответ, а в глазах слезы.  — Рад бы повидаться, — Акааши протягивает ладонь. — Удачи вам на соревнованиях.  Челюсть сводит от желания разрыдаться, упасть в ногам и, обняв за колени, попросить усыновить его или хотя бы жениться. Но Бокуто держится. Хотя вольность себе все же позволяет, вместо рукопожатия тянет Акааши на себя, обнимая.  В нос ударяет теплый древесный запах. Духи. Акааши такие подходят. Спокойные, нежные. Бокуто крепче сжимает острые плечи с рельефными мышцами, дышит тяжело, рвано, пачкает соплями пиджак, а потом резко отстраняется, тут же натягивая улыбку.  — До встречи.  Уходит, не оборачиваясь. Так проще. Так меньше сводит уставшее от стенаний сердце.  ***  Потом становится хуже. Хуже настолько, что просачивается на площадку. Бокуто мажет. Много, часто. По началу держит лицо, мол, все в порядке, все равно выиграем. И действительно ведь — выигрывают. Но после первого проигрыша позитив испаряется. Накатывает родная волейбольная депрессия, лекарство от которой всего одно — Акааши.  Акааши в зале нет. Его вообще больше в жизни Бокуто нет. И, наверное, не будет.  Бокуто садят на скамейку. Садят раз, другой, третий, а потом совсем. И, знаете что? Ему плевать. Абсолютно. Пусть хоть выгонят.  Тренер говорит что-то об ответственности, высшая лига это вам не игрушки, закидоны нужно было в младшей школе оставить, и так далее. Бокуто почти не слушает. Ну, а что он скажет? «Простите, тренер, я без него не могу»? Или, может, «простите, тренер, без Акааши не играется»? Глупо. Играл ведь как-то до.  — Бро, да ты совсем раскис, — Куроо сочувственно вздыхает, наблюдая за тем, как он растекается безвольной лужицей по столу в баре. — Что с тобой творится?  — Сердце, Куроо, — Бокуто тычет себя пальцем в грудь. — Сердце болит, понимаешь? — смотрит цепко, внимательно, следит за реакцией.  Куроо вздыхает. Отпивает пива. Снова вздыхает. — А причина у твоей боли есть, а?  Есть. Ещё как. Акааши называется. Вернее, не сам Акааши, конечно, а тот факт, что он не его Акааши.  Бокуто прячет глаза. Стыдно, черт знает почему. Куроо ведь друг, лучший, чего боятся.  — Акааши, — само срывается с губ, не поймаешь.  Пальцы вцепляются в джинсы на коленках, а внутри все замирает, будто перед прыжком. Страшно.  — А что Акааши? — говорит Куроо без тени осуждения.  Бокуто поднимает взгляд.  — Хочу его, — признается.  Легко, быстро, будто и не боялся вовсе. Куроо застывает с кружкой у рта. В уголках губ теплится улыбка.  — А почему мне говоришь, а не ему? — ржет уже откровенно, лыбится своей фирменной миной.  Бокуто хмурится, раздражаясь.  — Ты совсем что ли! Он ведь…  А что он? Что «ведь»?  — Что? — Куроо все-таки отхлебывает пива. — Приходит на все твои матчи?  Бокуто ошарашено глядит на Куроо.  — Ага, — кивает тот. — На самой задней трибуне всегда сидит. С краю.  — Но…  Язык заплетается. Как он мог не заметить? Акааши не заметить! Сердце сводит так, что Бокуто вырывает у Куроо кружку и выпивает залпом. Алкоголь ударяет в мозг, струится по венам вместе с кровью.  — И что теперь делать? — почти в отчаянии спрашивает Бокуто, потерянным щенком глядя Куроо в глаза.  — Думаешь, я знаю? — Куроо снова смеется. — У твоей проблемы решение одно — признайся, а дальше… — Куроо отбирает кружку, делает большой глоток. — Дальше жизнь сама всё расставит на свои места.  — А что, если откажет? — Бокуто с надеждой смотрит в карие глаза с морщинками от частого смеха.  — Откажет, подумаем, — Куроо жмет плечами. — Тебе от признания уже в разы легче станет.  Бокуто хоть и боится, но верит. Куроо ведь врать не станет. У него за плечами большой опыт, Кенму не каждый сможет приручить.  ***  Бокуто догоняется ещё тремя кружками, а потом — сразу — чтобы не струсить, набирает Акааши. Гудки резонируют с бешеным боем сердца.  — Алло? — голос у Акааши усталый, низкий, родной.  Внутри все сводит. Бокуто ковыряет мыском дыру в тротуаре. Страшно. Страшно до чертиков.  — Бокуто-сан? — теперь Акааши звучит слегка обеспокоено, и Бокуто это успокаивает, ведь не стал бы он за него просто так волноваться.  — Акааши, — выдыхает в трубку, молчит, пальцы дрожат как у наркомана.  — Да, Бокуто-сан?  — Ты дома?  Не по телефону же признаваться.  — Да, — удивляется, Бокуто почти видит, как тонкие брови лезут наверх, ломаясь в углах черепа.  — Я приду? — спрашивает для проформы, все равно ведь придет.  — Приходите, — Акааши даже не сомневается, ни секунды.  Бокуто выдыхает. Глядит на стоящего в отдалении Куроо, а тот показывает ему большой палец, мол, так держать, бро. Может, всё-таки получится? Может, залатается эта черная дыра в сердце?  — Я приду.  Бокуто кладет трубку, а после сразу вызывает такси. Бросает Куроо быстрое «спасибо» и прыгает на заднее сиденье, едва сдерживаясь от слез. Рано ещё для них. Перед Акааши нужно лицо держать.  Машину трясет на поворотах, Бокуто тошнит, и не поймешь — то ли от пива, то ли от страха. Сердце бьется в сумасшедшем ритме, вот-вот выскочит, а потом заголовки местных газет запестрят его фотографией — «погиб известный волейболист». Бокуто гонит эти мысли прочь.  Едва не падает, выходя из такси. Едва не забывает расплатиться.  Акааши стоит на пороге. Бокуто его сразу видит и сразу замирает, будто окаменев. Что сказать? Что сделать? «Прости, я люблю тебя, выходи за меня замуж»? «Я без тебя не могу, совсем, никак, спаси, Акааши, прошу»?  — Бокуто-сан? — Акааши тоже его замечает, медленно шагает вперед — к калитке, а та скрипит — жалобно так, прямо как его сердце. — У вас все хорошо?  В глазах — слезы, на губах — соль, а в мыслях только одно — Акааши. Бокуто качает головой. Быстро-быстро. На Акааши старается не смотреть, потому что тогда точно расплачется.  — Может, зайдёте? — Акааши пригласительно отходит в сторону, и Бокуто идет.  По поросшей сорняками дорожке, через сад, прямо к дому, смотрящему теплыми окнами.  Акааши разливает чай в пузатые чашки, дает ему одну, и Бокуто пьет сразу залпом. Горло обжигает кипятком, и он кашляет, отмахиваясь от предложенной воды.  — Бокуто-сан, — Акааши подвигает стул к дивану, усаживаясь прямо напротив, чтобы, Бокуто хочется верить, лучше его видеть. — Что случилось?  Что случилось? Бокуто несдержанно смеется. Ты случился, Акааши. Вслух, конечно, не говорит. Акааши ведь будет переживать.  Молчание затягивается. Акааши смотрит цепким взглядом, кажется, в самую душу. В такие моменты Бокуто боится, что он видит его насквозь — всего — глупого, влюбленного и жалкого.  — Не молчите, пожалуйста, — просит Акааши, слегка толкая его мыском. — Я за вас переживаю.  — Прости, — шепчет Бокуто, пряча глаза.  — За что, Бокуто-сан?  — Мне трудно, — признается, пусть не во всем, но хоть в чем-то, уже победа.  Акааши молчит. Качает ногой. Тонкие пальцы теребят кружку.  — Не понимаю, Бокуто-сан.  Он и сам себя с трудом понимает. Как же глупо.  Сквозь разрез шторы пробивается луна. Свет делит гостиную на две части.  — Акааши, — выдыхает Бокуто, поднимая взгляд.  Смотреть больно. Как же больно. Акааши такой красивый, что хочется плакать. Луна высвечивает серые радужки до состояния полупрозрачного тумана. Бокуто бы в нем утопился с огромным удовольствием.  — Я…  Акааши склоняет голову на бок. Ждет со всей свойственной ему искренностью. Сердце сводит судорогой. Бокуто скрещивает пальцы за спиной. Пусть хотя бы это, только это у него получится. Он все победы за одну эту отдаст. Ну, пожалуйста.  — ..Так скучаю по тебе, Акааши.  Слезы обжигают щеки, неудержимо скатываясь вниз.  — Не могу без тебя. Не могу, Акааши, — влага застилает глаза так, что не видно ничего, кроме размытых пятен.  Молчание душит. Бокуто трет лицо, размазывает сопли, мешая с солью.  — Бокуто-сан, — голос Акааши вдруг звучит совсем рядом, потянись и коснешься.  И Бокуто тянется, впивается задеревеневшими пальцами в тонкую талию, притягивая Акааши к себе. Рыдает в домашнюю рубашку, воет, словно невоспитанный пес, а Акааши гладит его по волосам, пропуская пряди сквозь узловатые пальцы.  — Бокуто-сан, — снова зовёт.  Ответить бы, да голос не идет. Вообще ничего не идет, кроме слез.  — Посмотрите на меня, пожалуйста.  Невозможно отказать. Это ведь Акааши. Бокуто смотрит. Сердце бьется вдребезги, а потом каким-то образом собирается, становясь ещё целее, чем было.  — Я тоже, — в уголках губ появляется улыбка, и Бокуто приподнимается, тянется, впечатываясь в неё.  Акааши не отстраняется. Не то что не отстраняется, лучше — целует в ответ. Пальцами забирается в волосы на затылке, гладит шею так, что коленки подгибаются.  — Акааши-и, — стонет Бокуто в поцелуй, а в штанах уже тесно. Хочется всего и сразу. Искр перед глазами, тепла чужого тела и этих пальцев на себе.  — Пойдемте, Бокуто-сан, — Акааши вдруг отстраняется, улыбается — тепло, по-родному, и, взяв за руку, ведет вглубь дома.  Дверь спальни хлопает за спиной.  Акааши стягивает рубашку, шорты, а Бокуто только и может, что стоять как истукан, завороженный изгибами такого желанного тела.  — Идите ко мне, — зовёт Акааши, хлопая по кровати рядом.  Бокуто рывком бросается к его ногам. Падает на пол, больно ударяясь коленями о паркет. Плевать. Целует крепкие бедра, голени, погружает в рот большие пальцы ступней, посасывая, пока Акааши давится стонами, пряча лицо за ладонями.  «Люблю-люблю-люблю», бьется в голове.  Припадает губами к чужому возбуждению, неумело берет в рот, он такое только в порно видел, главное — зубы спрятать. Акааши двигает бедрами, головка тычется в заднюю стенку горла, и Бокуто заходится кашлем. И почему он такое позорище? Виновато смотрит на Акааши снизу.  — Прости, — шепчет, пряча глаза.  — Я не хрустальный, Бокуто-сан, — смеется Акааши, осторожно стирая предэякулят с его губ движением большого пальца.  Конечно, не хрустальный. Лучше — золотой.  Член болезненно пульсирует, а Бокуто совсем, совсем не знает, что делать. Акааши делает сам, вытягивает из тумбочки смазку и, оперевшись на кровать, растягивает себя, постанывая.  — Не бойтесь, Бокуто-сан, — улыбается, обхватывая его ногами.  Так близко. Аж искры из глаз.  Бокуто наскоро натягивает презерватив и входит сразу на всю длину. Акааши гнет дугой. Пальцы царапают спину.  — Больно?  — Приятно, — шепчет Акааши куда-то в ухо.  Крышу срывает мгновенно. Бокуто с почти животной яростью толкается в податливое нутро и целует, целует, целует. Целует все, что видит — шею, ключицы, руки, губы, глаза, слизывает слезинки и пот со щек.  Оргазм накрывает сшибающей с ног волной, выбивает весь воздух из легких. Бокуто крепче сжимает острые плечи, шепчет:  — Люблю, — а потом, совсем на пике, замирает, изливаясь.  Тело пульсирует от остаточного удовольствия. Акааши под ним теплый и мокрый, горячий. Родной. Его Акааши.  — Акааши, — выдыхает Бокуто куда-то в плечо.  — Да, Бокуто-сан?  — Я без тебя не могу, Акааши, — легко признается Бокуто. — Будь моим, пожалуйста.  — Я и так весь ваш, Бокуто-сан, — смеется Акааши в ответ. — Вы главное, не пейте больше.