Моё солнце

· · • • • დ • • • · ·

      Захлопываю дверь, наваливаясь на неё спиной, и медленно сползаю безжизненной кляксой по металлической поверхности вниз. Замок щёлкает с финальностью гильотины, отрезая меня от внешнего мира, от того, что осталось там, за порогом. Весь этот день, вся боль и весь груз оседают вместе со мной, примозжая меня к грязному придверному коврику.       Саске ушёл. Его больше нет ни в этом доме, ни в этом времени, ни в моей реальности. Но его следы остались. Они глубокими шрамами засели в моей памяти, обширными ожогами остались в душе, и они мучают, испепеляют, режут меня, не давая забыть.       Кожа ещё помнит его прикосновения. Невидимые, но такие ощутимые, что порой кажется: стоит закрыть глаза — и я почувствую, как его ладонь скользит по щеке, как пальцы зарываются в волосы, как его губы прижимаются к виску, к шее, к плечу. Я хорошо знаю эти ощущения, как знаю, что такое «горячо» и «холодно». Иногда мне даже кажется, что он совсем рядом: чуть наклонюсь — и смогу коснуться его, повернусь — и мы встретимся взглядами. И я прикрываю глаза, но чувствую лишь как в щёку впивается жёсткий ворс коврика.       Когда-то мы смеялись, что его пора выбросить. «Он видел всё», — говорил Саске, бросая мне ключи. А я ловила их на лету и хихикала, перекатываясь с носков на пятки и обратно.       Теперь коврик и правда видел слишком много. Он стал свидетелем смертей двух душ, одна из которых больше не в этом мире, но второй суждено в нём остаться. Я застряла здесь между жизнью и чем-то невыносимым.       Где-то под рёбрами завязывается противное едкое чувство, и оно стремительным потоком поднимается вверх, как будто кто-то сорвал шлюзы. Я шмыгаю носом, пытаясь сдержать, проглотить, спрятать, но бесполезно. Губы дрожат. Челюсть сводит. Грудь сотрясается от всхлипов — рваных, хриплых. Слёзы мешаются с дыханием, захлёстывают, и я начинаю задыхаться.              Сквозь рыдания пытаюсь что-то говорить: имена, мольбы, проклятия, бессвязный поток мыслей. Иногда просто повторяю его имя — тихо, потом громче, срываясь на крик.       — Саске… Саске, пожалуйста... Саске!..       Ногтями скребу по холодной плитке, в надежде ухватиться хоть за что-то, но они только скользят, ломаются, и я начинаю бить кулаками, вымещая весь свой гнев и боль на керамограните — мокром и сером, как моя жизнь теперь.       Они уходили по одному. Я слышала, как шаркают ноги по гравию, как вдалеке хлопает калитка.       Кто-то спешил, кто-то курил, кто-то хранил торжественную тишину, будто всё это хоть чем-то могло помочь. Кажется, кто-то взял меня за руку — лёгкое касание тёплыми пальцами, слова поддержки.       Но внутри меня всё тонуло: день, слова, люди, лицо, которое я не успела запомнить в последний раз.       Кажется, мне сказали, что пора идти.       Я кивнула. Наверное.       Но продолжала стоять. Просто стоять.       Невозможно было поверить, что он там, а я — здесь.       Что мы больше никогда не скажем друг другу ни одного слова.       Ни одного взгляда.       Ни одного «всё будет хорошо», даже если это было неправдой.       И я стояла.       А день шёл своим чередом. Солнце продолжало светить упрямо и равнодушно, и это было страшнее всего: земля не остановилась. Мир может жить, не зная, что мой мир умер.       Не знаю, сколько просидела так — сгорбленная, пустая, чужая самой себе. Время больше ничего не значит. Оно сломалось в тот момент, когда я увидела его безжизненное тело. И утро для меня не утро — просто другая сторона той же бесконечной ночи. Свет в окно больше не льётся — он царапает: глаза, душу.       Руки всё ещё дрожат, и я не перестаю их растирать, машинально пытаясь согреться. Но этот холод — другого рода. Он не уходит от трения кожи о кожу, не уйдёт и после чашки горячего чая или не менее горячей ванны. Этот холод обволакивает меня липким туманом, душит своей густотой и медленно сковывает, лишая возможности пошевелиться.       Пальто пахнет ладаном и землёй — сырой, свежевырытой. Я чувствую этот запах даже сильнее, чем запах сигаретного дыма, которым пропитались мои кожа и волосы; чем такой привычный и родной воздух квартиры, который пахнет… им. Не его одеколоном или кожаной курткой, а им, рядом. Его улыбками, признаниями и усталыми вздохами, когда приходилось работать допоздна.       Дышать для меня сейчас сродни предательству. Как будто с каждым вдохом я краду остатки его присутствия.       Но я всё равно дышу. Медленно. Глубоко.       Потому что пока он в моей памяти — я жива.       Я найду тех, кто это сделал. Стану для них тем холодом, что не отпускает.       И тогда, быть может, внутри меня станет хоть немного теплее.       Пытаюсь пошевелиться, но всё внутри сжимается. Тело ноет, как будто меня били всю ночь. Как и его... тогда. Оно, кажется, не хочет — не хочет двигаться, жить, быть без него. И всё же я ставлю руки на холодный пол, дрожащими ладонями упираюсь в плитку и медленно встаю на неуверенные ноги.       Щелчок в спине, хруст в суставах. В голове — тишина. Та самая звенящая, которая приходит после крика.       Хватаюсь за стены в поисках хоть какой-то опоры и делаю шаг, за ним – ещё один и ещё. Ступаю как по лезвию ножа, но продолжаю идти вперёд, к цели.       Пальто сползает с плеч, но я не снимаю его. Почему-то это кажется правильным — носить на себе эту боль.       Прохожу мимо зеркала и не узнаю отражение. Быстро отвожу взгляд: не могу смотреть на себя… такую. Такую бледную и осунувшуюся, с пустым взглядом. Синяки под глазами, покрасневшие от слёз и сигаретного дыма белки, слипшиеся ресницы...       Скорее поворачиваю за угол и....       Застываю в дверях кухни. Саске сидит за газетой, уже готовый к выходу, и допивает свой кофе.       Он поднимает на меня глаза.       — Доброе утро. Снова работала допоздна? — он слегка щурится, и я зеркалю это лёгкой улыбкой.       — Да… — бросаю в пустоту. Хотелось бы мне, чтобы это было «да».       Трогаю чашку, будто проверяя, не тёплая ли ещё. Пальцы дрожат. От горя или от гнева — уже не различаю. Внутри осталась коричневая полоска — такая же высохшая, как дорожки моих слёз.       Я больше не плачу. У меня есть на это право, но нет времени. Я заперла слёзы где-то глубоко внутри, откуда им больше не вырваться. Там, где теперь только пустота и ледяная, нарастающая решимость.       Прохожу дальше по полумраку коридора, намеренно минуя спальню. Кровать, на которой мы последний раз были вместе, так и осталась смятой. Его подушка наверняка ещё пахнет дезодорантом, а вмятина на запоминающей форму пенке так и не выпрямилась. Там он целовал меня, шептал что-то на ухо, тёрся носом о щёку и желал доброго утра… Там я последний раз чувствовала себя цельной, живой.       Свет выключен, но к выключателю не тянусь — и так знаю, куда идти. Тело помнит.       Замираю, когда касаюсь дверной ручки. Тело будто пронзают тысячи разрядов тока.       Комната пропитана его присутствием. Оно неуловимо, но в то же время вездесуще. Стол у окна — всё такой же аккуратный, будто Саске вышел всего минуту назад. Но я знаю, что он не вернётся. И потому в этом порядке — что-то страшное. Мёртвое спокойствие и гробовая тишина.       Я ненадолго останавливаюсь, задерживая взгляд на каждой детали: старое дерево книжных полок с чуть выцветшим от времени лаком, кипы бумаг, что впитали в себя чернила и секреты. Папка, отложенная на край стола. Ручка, аккуратно оставленная в чехле. Запертый ящик стола. Очки. Всё это теперь стало уликами. Не воспоминаниями — уликами.       Пальцы скользят по спинке кресла. Оно слегка поворачивается под моим прикосновением, как будто приглашает сесть. Но я не сажусь. Ещё нет.       Тянусь к рамке с нашей фотографией. Мы на ней — моложе, немного неуверенные, но счастливые. Саске здесь улыбается — не натянутой, не служебной улыбкой, а своей, настоящей. Такой, которую видела только я.       Я прижимаюсь к его плечу. Свет был вечерний, мягкий — я помню этот день до мелочей.       Мы гуляли по Круазет после ужина в одном из местных ресторанчиков — довольные, что смогли его себе позволить, но всё ещё голодные, — в поисках чего-то более сытного.       — Твои волосы в лучах закатного солнца почти рыжие, — Саске остановился и взял прядь моих волос. Его внимание к мелочам всегда меня поражало. Я слегка улыбнулась.       — А твои — фиолетовые, — из меня вырвался смешок.       — И как? Мне идёт? — Он склонил голову и сощурился, как делал всегда, когда дурачился. Саске, который дурачится — что-то на невозможном. Но наедине со мной он был именно таким — не суровым и отстранённым, как с другими, не холодным и сосредоточенным, как на работе, а живым, настоящим. И меня это притягивало похлеще чёрной дыры — наша близость, которая срывала все маски. — Я давно думаю покраситься.       Мы разразились смехом и стояли так ещё несколько минут, любуясь заходящим солнцем. Саске поцеловал меня невесомо и нежно, как будто у нас ещё вся жизнь впереди — так мы тогда думали. Я не могла представить себя счастливее.       Когда к нам подошёл уличный фотограф, мы болтали о каких-то глупостях и строили планы на будущее. Саске планировал продвинуться по службе, а я грезила о доме с большим садом. Я улыбалась так широко, что болели скулы. Мне казалось, что весь мир у наших ног, что всё осуществимо, всё реально. И наше счастье будет бесконечным.       Саске тогда взял меня за подбородок, наклонился к уху, полоснув его горячим дыханием, и прошептал тихо-тихо, чтобы это осталось только между нами: «Вот бы всё осталось таким навсегда».       Слово «навсегда» теперь звучит как насмешка.       Еле касаясь, провожу пальцами по стеклу… и на мгновение замираю. У нижнего края мелкой паутинкой разошлась трещина. Будто кто-то уронил рамку, а потом осторожно поставил обратно. Отдёргиваю руку и на автомате тяну палец ко рту — порезалась.       Неужели…       — Здесь кто-то был.