Тысячный

"...Стоит искать его до скончания времен,

Чтобы он не достался другому..."

      Они все, конечно же, обещают поддерживать связь после выпуска. Например, Доган раз в месяц, разве что не тогда, когда занят работой спасателя, приезжает их проведать. Несколько раз даже привозил сладкое, а Лу на день рождения перепала плитка натурального шоколада (и где только нашёл, в их полосе пальм с какао бобами и до шторма никогда не было?).       На самом деле, отсутствие Догана Рид не сильно замечает в бóльшую часть времени: они как телекинетики часто занимались вместе, но в обычной жизни почти не пересекались, несмотря на общую социальную группу и друзей.       Приближающийся выпуск Йонаса почему-то наводит на Лу странное и неприятное ощущение чего-то неизбежного. Будто она уже что-то потеряла.       Технически, Йонаса они все потеряли уже года два назад точно. У хилеров с учёбой все было жёстко: от их умений напрямую зависело здоровье выжившего человечества. Программа выпускных классов была насыщенной и забитой, трудной, даже тяжёлой. Все знали: класс хилеров – будущие врачи, спасатели. От любого другого псионика, кажется, столько не требовалось.       И пусть Тина была под постоянным контролем, потому что ее пси потенциально были самыми опасными даже в самой низкой ступени, а Лу упахивалась на тренировках чуть ли не до кровавых слез, потому что это был единственный способ спустить пар, у них у всех находилось время на их социальную группу. Присутствие Йонаса в ней больше не ощущалось.

***

– Йонас? – М? – Хилер отозвался лениво, незаинтересованно. Лу и необорачиваясь знала, что он лежит, закрыв глаза и закинув руки за голову. – Я боюсь.. Ты пропадаешь... – Она готовила себя к этому разговору слишком долго. Дотянула до последнего, завтра он должен был покинуть интернат. Уже даже сумку собрал и скинул у выхода из их общего на троих жилого блока. Он показательно задорно повторял Тому, что теперь оставляет его "за старшего" и перекладывает на него ответственность за "наших девчонок". Лу не было смешно. Тому, кажется, тоже. – Глупости, Лу, – Йонас даже не шевельнулся. Хотя в голосе проскользнула напряженность. Вообще-то Рид не имела предрасположенности к разговорам по душам – не тот характер, слишком сильная, чтобы говорить о том, что волнует. Бэр точно это знал. И все-таки не посчитал нужным обратить на это особое внимание.       Лу поежилась, как от холодного ветра. Погода сегодня была теплая, воздух стоял.       Они повадились ходить на крышу вдвоём ещё года три назад, может даже раньше. Йонас всегда ложился немного позади, прикрывая глаза, иногда так и засыпал, под мерное ворчание Лу на Патитц, на "так себе ухажеров-придурков", на Догана, который опять эмоционально кричал в трубку о новом вызове, в ушах от него до сих пор звенело. Лу сидела на самом краю, деловито болтала ногами и каждый раз с восторгом смотрела на опускающееся куда-то за промзону солнце. Сегодня огромный солнечный диск как-то чересчур спокойно, неторопливо путаясь в проводах, терялся между далекими производственными трубами.       Правда было холодно. Изнутри что ли? Рид не стала говорить Йонасу ещё что-то. Солнце сегодня сядет, а завтра утром снова поднимется. И Йонаса Лу завтра тоже увидит, только он уйдёт. Появится ли в их жизнях снова? Лу случайно подслушала пару недель назад, как Патитц рассказывает парню за дверями своего кабинета о запросе на "свежего" хилера куда-то к Периметру. Достаточно далеко, чтобы даже в рамках ограниченного Нью-Пари девушка не знала где это. Йонас точно согласился. Иначе бы он не вернулся в тот вечер в жилой блок с какой-то папкой. Кажется, Том знал об этом больше, но все равно ничего не говорил. – Лу, пойдём. Холодает, – Йонас бесшумно поднялся, потянул ее за плечо назад. Лу продолжала молча поджимать губы, в попытке не начать обвинять Йонаса в том, что он уходит от них уже завтра. Смотреть на него было чем-то невозможным: знала ведь и эти острые скулы, и вечно хмурые брови, и напускную надменность в глазах. По всему этому тащилась Тина. Она уже заранее начинала иногда плакать, чувствуя, видимо, что-то похожее на то, что ощущала Лу. Потерю, наверное. – Даже покурить не предложишь? – Обида в голосе, к сожалению Рид, все-таки была очевидна. Она дерзко выкинула голову – вырос, гад, приходилось постоянно вот так снизу вверх. – Куда тебе? Несовершеннолетним курить нельзя, я тебе как врач говорю, – от Йонаса звучало глупо. Сам-то пыхтел как паровозы в доштормовых фильмах, года три уже. – Может, тебе конфету лучше? – Да пошёл ты, – Лу передернула плечами и двинулась к хлипкой ржавой лестнице с крыши. Курить хотелось. Она не пробовала, но почему-то сейчас до ломоты требовалось именно этого ощущения. Пальцы подрагивали, но было в целом пока терпимо.       В коридорах было темно и пусто. В блоке – ещё и до изнемождения душно. Лу слышала шаги Йонаса за спиной. Принципиально не оборачивалась. Показательно громко выдвинула ящик стола.       Там, спрятаной в коробке из-под чьих-то кроссовок лежала пачка сигарет. Рид месяц назад увела ее из кармана Догана, пока тот не заметил. А может и заметил, но ничего не сказал.       Чуркнула зажигалка. Прямо в блоке. Первая затяжка – назло – сразу на полные лёгкие. Лу зашлась в приступе кашля. Ощущения были слишком неожиданными: она столько наблюдала за тем, с каким наслаждением обычно курил Бэр, видела столько довольных лиц подростков за электрощитком! Едкий дым, заполнивший легкие и будто обжегший все внутри, не принес облегчения, стало только хуже...       Йонас отобрал сигарету, затушил ее о подоконник и открыл окно нараспашку. На подоконнике остался неровный черный круг. Лу все еще кашляла, сгибаясь пополам. На глазах выступили слезы. – Дура, – констатировал Йонас, похлопывая ее по спине. – Сам дурак, – через кашель и слезы еле выдавила Лу. За спиной послышался тяжёлый вздох.       Рид эгоистично игнорировала тот факт, что Йонасу во "взрослой" жизни будет тяжелее, чем ей здесь в этом году без него. Хотелось по-детски обидется, надуть губы, расплакаться, забившись в угол своего спального блока. Лу не плакала ни разу с момента появления в интернате. Сейчас хотелось особенно сильно.       Бэр ощущался до боли родным. Старшим братом, лучшим другом, надёжным плечом, наставником. А понимание скорой потери ощущалось острым лезвием, не просто вставленным в свежую рану – несколько раз провернутым, убранным и вставленным заново. Лу не справится без Йонаса. Само его присутствие с самого начала было самым важным в её новой жизни в интернате. Язвительным он был, или по-родному тихим и поддерживающим – было важно само его существование в её маленьком мире их социальной группы. Доган таким не был, и Том не смог бы заменить, даже если бы пытался. Он не будет пытаться. Вероятно, просто не обладает для этого достаточной эмпатией. Или понимает, что все равно ничего не выйдет. Про Тину и говорить не стоило. Она все ещё была ребёнком. И ей эта поддержка была ещё нужнее.       Но об этом Лу точно думать не хотела. Лу хотела быть эгоисткой хотя бы сегодня. Сейчас. Когда её маленький мир крутился вокруг неё, Йонаса и едкого, все ещё не выветревшегося запаха сигарет. – Лу, жизнь не заканчивается. Ты переживаешь так, будто меня завтра на виселицу отправляют. Я буду приезжать. – Не будешь, – для всей их социальной группы это не было секретом. Йонас был достаточно ответственным старшим, чтобы все время оберегать их в интернате от всякого рода проблем. Но все понимали, что карьера, в первую очередь, конечно, сам факт работы, встанут для него на первое место, что именно Йонас станет тем, кто первым выйдет из чата их группы с тупым названием "ПСИхованные". Первым, кто сделает вид, что ничего и никогда не было.       Бэр молча поджал губы. Он и правда не мог обещать, что будет. Спорить с девушкой ему было бессмысленно, они оба все понимали. – Ну и ладно, – буркнула Лу, отворачиваясь к окну. Запах сигарет все еще щекотал в носу, напоминая о ее жалкой попытке изобразить бунт. Ей хотелось, чтобы Йонас ее обнял, сказал, что все будет хорошо, но она знала, что он не станет. Он не из тех, кто утешает. Он из тех, кто решает проблемы. А тут никакой проблемы и нет, жизнь продолжается.       Тишина повисла в воздухе, густая и давящая. Лу чувствовала, как Йонас смотрит на нее, но не оборачивалась. Она боялась увидеть в его глазах жалость или, еще хуже, раздражение. Ей не нужны были ни жалость, ни раздражение. Ей нужен был Йонас. Но Йонас уходил.       Лу упрямо смотрела в окно, на унылый пейзаж промзоны, который вдруг показался ей олицетворением ее собственной тоски. Солнце почти скрылось за горизонтом, оставив лишь багряные полосы на сером небе. Внутри все сжалось от обиды и надвигающейся пустоты. – Ладно, проехали, – Рид попыталась изобразить безразличие, но голос дрогнул. Она резко обернулась, натолкнувшись на внимательный взгляд Йонаса. В его глазах не было ни жалости, ни раздражения, только какая-то тихая, изучающая грусть.       Хилер медленно, словно осторожно сделал шаг в сторону девушки. Потянулся, обнял её, сжимая девичью талию через дешёвую ткань форменного комбинезона широкими горячими ладонями. Йонас никогда не обнимал её раньше – вернее сказать, демонстративно держал дистанцию. Даже когда лечил, все его прикосновения были сведены до минимума. А вот Тина сама приставала к Йонасу (и к Тому, и в целом ко всем) с объятиями.       Лу несмело опустила руки ему на плечи, чувствуя под ладонями ту же тонкую шуршашюю ткань. От парня пахло чем-то родным, чаем из их столовой и сигаретами. Другими, приятнее, чем у Догана. Рид постаралась впитать в себя этот запах. Сама не заметила, как шагнула еще ближе, прижимаясь теснее. Глаза у Йонаса были невероятного цвета неба после дождя. Холодные синие, грозящиеся перейти в темно-серые. Красивые до одури. Лу не знает почему, но отмечает это. – Ты же не забудешь, правда? – Рид доверчиво заглянула хилеру в лицо снизу вверх. Свой голос она узнала не сразу, он звучал хрипло и приглушенно, будто из-под воды.       Йонас ничего не ответил, но крепче сжал её в объятиях. Лу тихо уткнулась лбом ему в плечо, почувствовала, как он что-то тихонько бормочет себе под нос. Неразборчиво, но ей как будто бы и не нужно было разбирать слов, чтобы успокоиться. Бэр гладил её по спине медленными, длинными движениями, проходился горячими пальцами по выпирающим лопаткам и позвонкам, едва уловимо задевал открытую кожу шеи над воротником, но сразу же возвращался к талии.       Когда парень немного отстранился, Лу с удивлением обнаружила у себя на щеках слезы. Смутившись, она торопливо попыталась стереть их, но лишь размазала тушь.       Йонас мягко перехватил её запястья, останавливая неуклюжие попытки. Большими пальцами стёр остатки туши под глазами. Он смотрел на неё с необъяснимой нежностью, словно впервые видел. Лу чувствовала, как краснеет, и отчаянно пыталась отвести взгляд, но не могла. В его глазах она видела отражение собственной растерянности и какой-то робкой надежды. – Не плачь, – прошептал Йонас, его голос звучал глухо, глубоко и непривычно мягко. – Все будет хорошо.       Бэр медленно наклонился, его губы коснулись её лба. Легкий, мимолетный поцелуй, но он, наверное вполне ожидаемо, зажег внутри Лу целую бурю эмоций – Йонас умел только так, никакого безразличия. Она замерла, боясь пошевелиться и разрушить хрупкое мгновение.       Сухие губы задержались на мгновение. Потом едва отстранились: – Лу, обещай не делать глупостей. Пообещай, – привычная настойчивость мешалась в его голосе и взгляде с тем, чего никогда раньше Рид не видела. Нежность, беспокойство, волнение. Вечно холодный Йонас никогда не показывал девушке такого себя. Это было так странно...       Лу, прикрыв глаза от переизбытка чувств, только что-то согласно промычала. Неуверенное обещание было запечатано на губах невесомым касанием губ. Настолько стремительно, что уже через секунду девушка не могла бы сказать точно, случилось ли это на самом деле. Открывать глаза было страшно.       Йонас неслышно делает шаг назад, и руки Лу безвольно скользят вниз с его плеч, повисая словно из-за отрезанных у марионетки ниток. Ей все же приходится посмотреть. Йонас стоит в паре шагов, словно недавняя близость – лишь плод разыгравшегося воображения. Он смотрит в окно, на угасающее зарево, и в его позе снова проступает привычная отстраненность.

***

      Ночью спать не получается. Лу долго пялится в потолок с обсыпавшейся побелкой. Звуков вокруг сегодня неожиданно много, и они нагоняют панику. Где-то за стенкой надрывно гудит вентиляционная труба, словно из неё вот-вот повалит густой чёрный дым. Может, это было бы неплохо. Тогда Лу хотя бы перестала видеть этот чертов потолок с трещинами штукатурки и жёлтыми разводами. С другой стороны, даже с самым чёрным дымом перед глазами, она смогла бы воссоздать все это по памяти. Выучила за столько лет. В соседних блоках, за тонкими перегородками лежат мальчики. Том похрапывает – в позапрошлом году ему сломали нос. Йонаса почти не слышно, но его дыхание спокойное, размеренное. Видимо, все-таки тоже спит. Оно понятно – завтра у него сложный день. Лу все понимает, правда.       Этажом выше один придурок опять стучит по батарее. Хотелось бы также постучать ему по голове, но воспитанники интерната уже пытались его перевоспитать. Мальчик приехал сюда месяца два или три назад, а теперь бунтовал, потому что не хотел тут оставаться. Думал, из-за этого его исключат. Лу уже знала, что такого не бывает. Пси как диагноз, чистые относятся к нему, как к какому-то остро заразному заболеванию, поэтому маленьких псиоников не исключают, а держат в интернате до последнего.       Вечером Тина не хотела уходить из их жилого блока. Все цеплялась за руку Йонаса, много плакала, ругала систему и Церковь. Глупо. Безысходно.       Лу отвернулась к стене. Случайно заметила, что кончики пальцев прижимает к губам. На них сегодня было много мата и сигарета. И поцелуй Йонаса.       Был ли?..       На лбу выступила испарина. На спине под пижамой почувствовался холодный пот. Было душно и жарко. Лу раскрылась. Старые пружины кровати надсадно заскрипели от малейшего движения. Звук был похож на плач.       Мысли мешали, шумели, бились о чепеп изнутри, заставляя голову болеть ещё сильнее. И одновременно там же, в голове, было звеняще пусто. Рид ни о чем не думала, вместе с этим думая слишком о многом сразу.       Заскрежетали под неосознанным воздействием телекинеза ножки стула. Лу зло ударила по матрасу кулаками, пытаясь отвлечься. Пружины застонали с новой силой.       Стало дурно. В ушах зашумело, закололо кончик носа. Не выдержав, Лу рывком встала с кровати, ощущая, как комната качается вокруг нее. Сбивчиво дыша, она подошла к окну и распахнула его настежь. Ночной воздух, сырой и прохладный, ворвался внутрь, немного принося облегчение. Запах гари и машинного масла с промзоны перебивал навязчивый аромат сигарет, преследовавший ее с вечера.       Девушка оперлась на подоконник, всматриваясь в темноту. На бетонной стене с колючей проволокой мерцали редкие огни, обозначая границу между интернатом и внешним миром. Миром, в который завтра предстояло отправиться Йонасу. Миром, в котором ей предстояло остаться одной. Лу сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она не хотела оставаться одна. И вместе с тем понимала, что её мнения в этом вопросе никто не спрашивал.       Система, Крэп...       Лу ненавидела эту систему, эту промзону, этот интернат, эту чертову колючую проволоку. Ненавидела Церковь. Ненавидела за Тину, такую маленькую, все еще ребенка, нуждающегося в материнской заботе, а не серых стенах интерната. Ненавидела за Догана, упахивающегося до кровавых слез на своей должности спасателя, выкурившего из себя любые позитивные эмоции и убившего в себе любые переживания – с такой работой переживать нельзя. Ненавидела за Тома и его уничтоженную способность к пониманию других людей, полное обнуление эмпатии. Ненавидела за Йонаса, которого отправляли на службу к церковникам, даже зная его отношение ко всему этому. Он ведь специально писал тесты на лояльность максимально отвратительно... Ненавидела себя за то, что ничего не в состоянии сделать.       Рид вдруг почувствовала острую потребность что-то сломать. Разбить. Уничтожить. Хотелось крушить все вокруг, кричать, выть, пока не охрипнет горло. Душило понимание: осечка – и станет только хуже.       Эмоции приходилось давить.       Лу справится. Просто как факт, потому что выбора в любом случае не имелось.

***

      Йонас ушёл ближе к обеду. Все утро ходил серьёзным то к мадам Патитц за личным делом и рекомендациями, то еще куда-то для какой-то постановки на учёт. На его папке с документами красовался яркий оранжевый стикер – короткое сообщение о его "предположительно удовлетворительной" лояльности к Церкви и ее политике. Система обозначения лояльности была введена повсеместно: красный – низкая лояльность, Доган говорил, что таких сразу казнят, что в целом, наверное, было логично, потому что их отношение к Церкви было активно агрессивным; оранжевый – по фатку пониженная, хотя и называется удовлетворительной, люди с такой находились под повышенным контролем, край между нормой и критическим уровнем; жёлтый обозначал как раз ту самую норму и имелся у подавляющего большинства, наверное, к счастью. Лу знала, что у Догана на папке при выпуске был зелёный стикер. За высокую лояльность было много привилегий, хотя бы бесплатное лечение и премии на работе. И все же Йонас кому-то понадобился даже так.       Перед выходом Бэр переоделся в одежду, которую привезла ему Ирма. Джинсы с дырками на коленях и свитер с фабрично растянутыми рукавами и горлом. Только кеды остались теми же. Лу молчаливо наблюдала, как парень, неловко помявшись в растеряности пару секунд, педантично свернул форменный комбинезон и сложил рядом с такой же аккуратно свернутой стопкой постельного белья на кровати. Хилер еще раз проверил тумбочку и свою полку в шкафу (складывать туда, если честно, было особо нечего, поэтому и забывать – тоже). Но в этом все равно был весь Йонас: вёл себя как бунтарь, но был слишком аккуратен.       Когда пришло время прощаться, Йонас не стал тянуть резину. В горле у Лу стоял ком, а в груди разливалось непонятное сосущее чувство. Она чувствовала себя так, словно потеряла что-то очень важное, хотя, казалось бы, ничего и не произошло. Казалось, что Йонаса здесь никогда и не было: слишком быстро выветрился запах его сигарет, слишком пусто стало в его жилом отсеке.       Лу не видела, как он ушёл. Духу, наверное, не хватило. Парень молча встал рядом с ней, когда она в очередной раз за день зависла у окна, простоял какое-то время, будто ожидая, потом как-то разочарованно вздохнул, сжал ее плече и также молча вышел из блока. Рид только услышала тихий щелчок двери. Йонас никогда не закрывал дверь до конца, дурная привычка или просто издевался, но щель всегда оставалась. А сегодня закрыл. Будто отрезал их друг от друга.       Лу совершенно не умеет отпускать. Хотя, может, дело именно в Йонасе?

***

      Интернат возвращает себе серый вид. И взгляд Лу снова цепляется за выцветшую краску каких-то рисунков на стенах, за разбитый асфальт и перегоревшую лампу в коридоре. Снова обращает слишком много внимания на стены с колючей проволокой, снова без аппетита ковыряет остывший ужин в столовой. За их столом теперь их только трое: она, Тина и Том. Последний, не ощущая тяжести общего настроения, о чем-то болтает, стучит вилкой об зубы, когда отправляет в рот очередной большой кусок, и иногда прерывается поздороваться с проходящими мимо товарищами. Тина слабо, но поддерживает диалог с аквакинетиком и, вроде как, даже выглядит лучше, чем днем. Лу облегчения не испытывает совершенно. Она осторожно прислушивается к своим ощущением: что-то, что раньше громко звенело, грохотало и трещало по швам было подозрительно тихим. Оказывается, просто рухнуло и теперь безвольно валялось где-то внизу разбитой кучей. Наступила какая-то безразличная обреченность.       В интернате не каждый сам за себя, а каждый в своей группе. Семье. Все-таки семье, точно.       И семья Лу с протяжным воем разорвалась, потому что была нужна не всем ее членам. Йонас только ушёл, а плохо стало сразу. И, главное, Лу честно все понимала, даже то, что других вариантов нет, но все равно как будто глупо верила, что все-таки что-то могло случится иначе. Йонас потерялся, достался системе, а не их семье. И плевать, что здесь он был нужнее.