Ребёнок Формулы

Белый свет. Он не жёг кожу, не испепелял плоть. Он *растворял*. Атом за атомом, связь за связью, мысль за мыслью, словно я был лишь проекцией на экране, которую кто-то стирает ластиком из чистой энергии. Я — Эдриан Митчелл — не чувствовал боли. Лишь нарастающий, вселенский гул, заполнявший то, что мгновение назад было моим разумом, моим «я». «Стабильность сектора Тета падает… — холодные цифры и графики, привычные как собственное дыхание, метались на внутреннем экране сознания. — Подача гелия-3 превысила норму на 0,8%… Гравитационные компенсаторы… работают на пределе… КПД падает до критического…» Голограммы контроля в лаборатории «Прометей» уже не горели — они *пылали* алыми паутинами тревог, расплываясь в наступающей молочной дымке всепоглощающего света. Где-то далеко, сквозь рёв сирен, напоминающий предсмертный вопль гигантского зверя, и содрогание титановых балок, кричали в рацию: — Митчелл! Эвакуация Альфа немедленно! Повторяю, немедленный выход! Это приказ! Голос Харрисона, начальника безопасности, был сдавлен, хрипл от ужаса и нехватки воздуха. Мои пальцы, годами летавшие по голографическим интерфейсам, теперь водили по пустоте, вводя последние, отчаянные коррекции. Дрожали не от страха — от чудовищного напряжения, от адреналина, бьющего в виски, от бешеной концентрации, пытающейся удержать хаос. «Шанс стабилизации… 5,7%… Нужно перенаправить потоки через резервный контур 7-G… Игнорировать протоколы безопасности…» Мысль была ледяной, как скальпель. Данные на экране сознания плыли. Слишком гладко. Слишком… *идеально* для катастрофы такого масштаба. Кривая подачи гелия-3 — не естественный скачок, а плавный, математически точный подъем, словно направляемая невидимой рукой. «Диверсия?» — мысль пронзила нарастающий белый шум, острая и ясная, как удар тока. «Кто? Кларк? Нет, он не способен… Мейер? Её отдел имел доступ к первичным контурам… Зачем? Ради денег? Или просто чтобы всё сгорело?» Горечь, ярость от предательства и бессилия смешались с холодным ужасом в один клубок, застрявший в горле. Белый свет сгустился. Стал плотным. Весомым. Ощущение пола под ногами исчезло. Вибрация «Гелиоса-9», его мощное, ритмичное гудение, сменилось далеким, искаженным эхом. Я перестал видеть руки. Перестал ощущать тело. Осталось лишь растянутое в бесконечной белизне сознание. Библиотека знаний — формулы квантовой хромодинамики, расчеты термоядерного синтеза, чертежи гравитационных ловушек — начала рассыпаться. Страницы памяти превращались в пепел: запах старого кофе в университетской лаборатории, первая победа на олимпиаде, усталая улыбка Сандры после долгой смены… Всё исчезало, не оставляя следа. «Нет! Держись! Хотя бы ядро… Хотя бы кэш!» — отчаянная попытка схватиться за ускользающие обрывки была жалкой и бесполезной. «Формула…» — последний островок ясности в этом море растворения. «Она была *верна*… Математика… не лжёт…» — отчаяние смешалось с горьким, всепоглощающим пониманием. «…но мир… не был *готов*… для такой силы… без мудрости… без…» Мысль оборвалась. Резкий, пронзительный *писк* — не из внешних динамиков, а внутри самого черепа, в том месте, где раньше был мозг. Как будто лопнула последняя несущая балка. Данные о тех злосчастных 5,7% исчезли. Растворились. Белый свет на мгновение *пульсировал*, стал ярче тысячи солнц, но без тепла. Только чистая, всепоглощающая энергия распада. Я чувствовал, как *трещит* сама ткань моего существа, моего «я». Личность. Эдриан Митчелл. Ученый. Гений. Неудачник. «Падаю…» — последняя искра воли, отчаянный жест души в пустоте. «Вперёд… Пытаясь…» *** Тишина. Не пустота. Тишина *после*. После взрыва. После конца всего. Ни мыслей. Ни ощущений. Ни «я». Ни «было». Ни «будет». Только… плавающее, безобъектное осознание самого факта *небытия*. Длилось ли это мгновение? Или вечность, сжатая в безвременную точку? Понять было невозможно. Не было инструментов. Не было точки отсчета. Ни страха, ни покоя. Ничего. Чистое, безликое *есть* несуществования. Потом — толчок. Не в пространстве. В самой *сущности*. Жестокий, выворачивающий наизнанку, разрывающий эту тишину на клочья. Как будто вселенную схватили за края и швырнули в гигантскую центрифугу хаоса. *ВЖЖЖЖЖ!* Резкий, пронзительный звук, похожий на визг перегруженных турбин или рвущейся металлической арматуры, впился в самое нутро только что зародившегося восприятия. Свет. Но уже не белый, а тусклый, грязно-желтый, мелькающий сквозь узкую щель, давящий на незрячие пока глаза. И холод. Леденящий, пронизывающий до несуществующих ещё костей, абсолютно чуждый после невесомости небытия. И теснота. Ужасающая, давящая, невыносимая теснота, сковывающая каждое, пока ещё неосознанное, движение. «Что?! Где?! Лаборатория? Взрыв?!» — паника, чистая, животная, первобытная, ударила по примитивному сознанию, заточенному только на выживание. Инстинкт вопил: *выбраться*! Из этого холода! Из этой темноты! Из этой душащей тесноты! Я рванулся изо всех сил. Уперся во что-то мягкое, податливое, но непреодолимо упругое. Задыхался. В только что сформировавшиеся легкие хлынуло что-то жидкое, вязкое, липкое, перекрывая доступ к такому желанному воздуху. «Удушье? Отравление?! Чёрт!» — мысль была смутной, неоформленной, но от этого не менее жуткой. — У-у-уа-а-а-а-а-а! Звук вырвался сам собой. Высокий, визгливый, полный немыслимого ужаса, беспомощности и чисто физической боли от первого вдоха жидкости вместо воздуха. *Мой* звук. Звук нового, беспомощного существа. Свет внезапно стал ярче. Давящая теснота ослабла, сменившись ощущением скольжения, проталкивания сквозь узкий, сопротивляющийся туннель. Что-то огромное, теплое и мокрое сдавило, протащило куда-то. Я падал. Короткое, стремительное падение. Удар о что-то холодное, шершавое, пахнущее пылью, потом, старой кровью и… соломой? Холод обжег всю поверхность кожи, такую новую и нежную, заставив содрогнуться всем крошечным тельцем. Воздух — настоящий, ледяной, насыщенный странными, отвратительными запахами: едкий дым чадящего факела, сладковато-тяжелый дух крови, кислый смрад немытого тела, прель и гниль — ударил в открытые легкие. Я задыхался, пытался вдохнуть полной грудью, но вместо воздуха издавал лишь новые, душераздирающие вопли, сотрясавшие моё хрупкое существо. — Уа-а-а! У-у-у! А-а-а! «Где я?! Что происходит?! Лаборатория? Взрыв? Белый свет! Сандра!» — обрывки памяти Эдриана Митчелла, как осколки разорвавшейся гранаты, впивались в примитивное сознание младенца, вызывая лишь новую, неконтролируемую волну паники и хаоса в нервной системе. Я пытался пошевелить руками — крошечные, беспомощные конечности дернулись в воздухе хаотично, не слушаясь. Попытался открыть глаза — свет резал, всё было расплывчато, заполнено гигантскими, неясными тенями и пятнами цвета. Мир был враждебным, непонятным, слишком громким, слишком пахнущим, слишком *реальным* после белой пустоты. Надо мной склонилось огромное, размытое лицо. Женское. Я различил тёмные, слипшиеся от пота пряди волос, падающие на лоб, глубокие тени под глазами, полными немыслимой усталости, боли и… какого-то дикого, первобытного облегчения? На виске запёклась тёмная полоска крови. — Тихо… тихо, солнышко… — хриплый, срывающийся голос, похожий на шелест сухих листьев, пробился сквозь мои вопли. Грубые, но невероятно осторожные руки подхватили меня, прижали к чему-то мягкому, тёплому, влажному и сильно пахнущему молоком и потом. Тепло от этого прикосновения было почти шоком после леденящего холода. — Всё… всё позади… Выжил… Крепкий мой… Эд… Будешь Эдом… Запах молока, смешанный с солоноватым потом и едва уловимым железом крови, голос, низкий и усталый, но несущий странное успокоение — всё это на миг пересилило панику и обрывки чужой памяти. Инстинкт, глубже любых воспоминаний о реакторах и формулах, заставил захлебнуться, всхлипнуть, бессознательно потянуться крошечным ртом к источнику тепла и этого голоса, обещающего безопасность. «Не лаборатория…» — мелькнуло смутное, едва уловимое осознание сквозь пелену младенческого ужаса. «Не белый свет… Это… другое… Что-то древнее… примитивное…» — ужас начал медленно отступать, сменяясь всепоглощающей, животной усталостью, сковывающей каждую клеточку нового тела. «Кто… я?.. Где… я?.. Что… за место?..» Темнота, на этот раз не растворения, а полного истощения крошечного организма, снова накрыла с головой. Последнее, что я успел ощутить — ритмичное, гулкое биение чужого, усталого сердца под щекой и солёный, горьковатый вкус на своих крошечных губах. Слёз? Его слёз? Моих? Слёз, которых не знал Эдриан Митчелл в свои последние секунды в ослепительной белизне синтеза.