doux paradise.

      лунный свет, пленительно проходящийся по абрису гибкого, будто выточенного бучардой, тела, визуализирует обнажённую кожу белой-белой. несмотря на безжизненную бледноту, неуверенные касания к ней жгут кончики не прикрытых перчатками пальцев раскалённой земляной магмой температурой свыше пяти тысячи градусов по кельвину — нечто холодное на вид жжётся, совсем как звёзды.       сяо обжигается, горит и плавится от этого. он неожиданно одёргивает руку, когда улавливает барабанными перепонками звонкое и протяжное «оооох», и тяжело сглатывает.       — я сделал тебе больно? — спрашивает с хрипотцой.       — нет, — отвечает венти и выгибается в спине, словно кошка. — ты, наоборот, сделал мне слишком хорошо.       — я боюсь навредить тебе.       — ты не сделаешь этого.       — я боюсь…       — и не сделаешь, — твёрдо чеканит венти и аккуратно опускает свою голову на мягкую подушку.       его распущенные тёмные волосы, подверженные частичной люминесценции, разбрасываются по подушке, а на кончиках отдают загадочной и поблёскивающей яркой синевой. барбатос опускает веки, и его длинные ресницы трепещут, пока у сяо трепещет и обливается горячей кровью сердце, сжимается и по-приятному одаряет слабым теплом.       внутри по-прежнему всё оборачивается с центростремительным ускорением, будто в беспощадной центрифуге, и адепт не улавливает до конца, что с ним происходит сейчас.       определённо, дело в оголённом венти, отныне не скрывающимся под мягким шёлком и лукаво подглядывающим из чуть приоткрытого белоснежного века;       определённо, дело в разрастающимся в груди со скоростью света волнении;       определённо, дело в глубокой ночи и затаившемся в долине гуйли зле;       и, наверное, дело в том, что венти почти вынудил намедни смаковать немножко мондштадтского вина, стащенного из винного погреба таверны «доля ангелов».       воздух чудится разреженным, а то и недостаточным: сяо забывает, как дышать, и будто бы сокрушается при гипоксии. сокрытый от каждого на свете и опьянённый барбатос под ним побуждает начать каяться от угоды собственной похоти всему пантеону.       каждое прикосновение к венти окупается сторицей: много мыслей, много сомнений и много страхов.       — у тебя глаза такие златые, сяо. как кор ляпис. — венти склоняется к панегирику, когда сяо теряет уверенность в себе, и, если честно, с чужим неравнодушным восхищением он теряет её окончательно и приходит к апноэ.       — а у тебя… они… — сяо запинается и не может ухватиться за мысль вследствие их жужжащего в черепной коробке избытка.       изнутри он волглый, а снаружи сгорает.       адепт — не бард и не писатель, а красивейшие лаконичные строчки ему не подвластны; он — воин, беспощадное, окровавленное поединками и с острым концом копьё, кроющее в себе больше, чем историю — память, злость и карму.       венти хмыкает, улыбнувшись, приподнимается на локтях и приближается к лицу, обдавая своим дыханием с толикой букета.       — не утруждайся, — шепчет, — я и так знаю всё-всё, что ты обо мне думаешь.       —… да?       — ага. для меня ничего не может быть тайной: всё-таки я бог. ничему не скрыться ни от моих глаз, заставляющим твои коленки трястись, ни от моих ушей.       боги вездесущи и могучи, нетронуты и восхитительны; боги — великие сущности с превосходящей силой, чýдными глазками и манящими губами. пантеон не простит и не дозволит сяо искупиться от разврата ни до конца его дней, ни после.       однако восприятие реалий давно затупило острые края обрамления принципов и правил, звёзды светили красиво, а венти уж слишком мягко касался его губ. касался с осторожностью, будто смаковал любимое вино, сминал не спеша и тишайше причмокивал, испуская томные вздохи сквозь и юркая вовнутрь горячим горьким языком; целовал, обхватывая мягкую нижнюю — та была обветрена, но то придавало ей особый шарм.       сяо чужды человеческие заморочки, и вряд ли бы он когда-нибудь подумал бы о том, что что-то может его согревать изнутри, как зажжённое горючее, имея при этом ипостась нетронутого и ледяного. в итоге то есть в обличии плотно разделяющего жизнь своего народа с самим собою, сочиняющего и воспевающего песни в подпитии под чистые и красивые звуки, схожие с журчанием ручья, барда — бродяжка-бог, читающий стихи под звуки рая и способный растягивать-растягивать гласные так славно.       адепт не желает причинять своему возлюбленному боль: ему очень хочется остановиться, когда венти сжимает тонкими пальцами освещённую луной простынь; бренное ощущение, однако властное и безграничное.       сяо сомневается, венти ему всецело себя вверяет — кровь изнутри жжётся.       бард деспотически сковывает нежнейшей пылающей кожей и отражающими вселенную и покрывающимися бледной дымкой глазами.       итерационный бедлам в жизни адепта, кажется, покидает его голову в эту глубокую ночь: венти будто врывается с рупором, издающим только тишину.       его личный сладкий рай, в котором сяо забывает обо всём.