провода

Июнь пахнет мокрой сиренью после дождя, пустыми гулкими подъездами и вступительными в институт. Первые проблески бензиново-розового рассвета безжалостно вспарывают брюхо густой городской тьме, оставляя ночи все меньше времени; Арсений замирает на общем балконе, вдыхая студеный летний воздух и кутаясь в тонкую ветровку.  Сзади глухо хлопает дверь, а в следующее мгновение чьи-то руки осторожно ложатся на плечи, словно боясь спугнуть. — Замерз, — тихо говорит Антон куда-то в шею без вопроса — припечатывает констатацией факта.  Он горячо дышит Арсению в затылок, руки у него мягкие и теплые, но Арсений все равно почти дрожит от холода.  — Увидят, — так же тихо говорит он, не делая, впрочем, попыток высвободиться. Внизу еще горят фонари, но молчаливый район всё же постепенно светлеет; Арсений слепо надеется, что никто не выхватит взглядом их, слепленных, слившихся в одно целое, в шаткую двоящуюся фигуру.  — Шестой этаж, — фыркает в ответ Антон. — Кто? — Очевидно, кто-то с более хорошим зрением, чем у тебя. Арсений чувствует его неловкую улыбку кожей.  — Придурок. Омут этих улыбок бесконечный, и он затягивает Арсения в свою трясину с головой — а тот не сопротивляется; откидывается назад, шурша ветровкой, укладывается макушкой на теплое плечо, зная: Антон — самое родное и самое неизбежное; Антон — вечное лето и самая холодная зима. — Будет зажигалка? — шепчет тот над ухом, скользит своими обжигающими руками ниже и обнимает поперек груди.  Арсений молча возится с молнией, вытягивает поблескивающую неоново-фиолетовым корпусом зажигалку, щелкает колесиком — дважды, потому что замерзшие пальцы не слушаются. Антон наклоняется к его руке с подрагивающей сигаретой в зубах, прикуривает и глубоко затягивается, выдыхая дым куда-то в потолок балкона.   Арсений выскальзывает из объятий, разворачивается к нему лицом, откидываясь спиной на парапет. Слов у него много, но все они застревают где-то в горле, не успевая высвободиться, и он чудом не захлебывается ими; Антон стоит перед ним, бесконечно близкий и бесконечно далекий, как созвездие Ориона, которое пытаешься разглядеть в бинокль. Стая птиц взметывается с соседней крыши; город медленно просыпается от тягучего сна, ворочаясь в своей колыбели и баюкая ютящиеся под боком пятиэтажки. Антон отворачивается, кажется — чтобы не выдыхать дым Арсению в лицо, на деле — пряча усталый взгляд. У него так много этой бесконечной, седой усталости; у них обоих ее слишком много на двоих, она ложится на плечи невыносимой тяжестью, и ни один бесконечный июнь не сможет ничего исправить.    Арсений смотрит на разрезающие рассветное небо провода́; Арсений думает о таких бессмысленных прóводах. Антон тушит окурок о пепельницу, которая одиноко ютится в углу балкона. — Пойдешь на крыши завтра?  Да. Нет. В голове на повторе крутится тремя слогами «напрасно»; в голове на повторе крутится — «для чего ты это делаешь?».  — Маякни в личку, — Антон улыбается одним краешком губ, — улыбка становится неживая, изваянная из мрамора, — и разворачивается, чтобы выскользнуть с балкона, оставляя Арсения наедине со стремительно утекающей ночью.   Балкон пахнет привычными ментолово-фруктовыми Мальборо с двумя кнопками, бледным июньским небом, отцветающими тюльпанами, которые осторожно покачиваются на своих тонких длинных ножках в клумбах около подъезда, и — Антоном; всегда — Антоном. Арсений выуживает из кармана джинсов монету, проводит ногтем по краю, загадывает безотчетно: орел — сбудется, решка — нет; подбрасывает быстрым движением кисти. Монета бьется о парапет балкона и летит вниз.