Макс…

Макс вышел из павильона и направился в монтажную, где обычно смотрел отснятый материал сразу после съемок. Помещение было небольшим, с тусклым светом и большим монитором, на котором мелькали кадры их картины. Он сел в кресло, включил воспроизведение и сразу увидел Лийсу — такую строгую, сосредоточенную, идеально вписавшуюся в роль следователя. Но больше всего его пленили её глаза: зеленые, живые, пронзительные. Макс промотал несколько дублей — и в каждом её взгляд был разным, неповторимым, как будто она говорила без слов, передавала глубину чувств, которые никак не вписывались в сценарий. Он пытался найти момент, где можно было бы вырезать эту напряжённость, но не смог. Каждый взгляд — словно удар в сердце. Макс негромко вздохнул и закурил сигарету, устало прикрыв глаза. — Почему именно она? — прошептал он себе, глядя в пустоту. В этот момент дверь слегка приоткрылась, и в комнату заглянула Лийса. — Я не помешала? — спросила она тихо. Макс не сразу ответил, потом махнул рукой. — Нет. Просто… смотри, — он указал на экран. — В каждом твоем взгляде столько чего-то… настоящего. Это пугает и одновременно вдохновляет. Лийса подошла ближе, посмотрела на экран и чуть улыбнулась. — Значит, я не одна такая? — сказала она, — Это не игра, это я. Макс кивнул и, впервые за долгое время, улыбнулся ей без маски режиссёра. — Похоже, мы оба в ловушке. Они обменялись взглядом — теплом и напряжённостью одновременно. И на секунду мир вокруг перестал существовать, осталась только эта тихая, почти интимная сцена. Макс вздохнул и потушил сигарету в металлическую пепельницу на подлокотнике кресла. Рука его всё ещё дрожала — не от никотина, не от усталости. От неё. От Лийсы. Он посмотрел на экран — и снова на неё, стоящую рядом. Она была слишком близко. И слишком настоящей. — Ты понимаешь, что ты делаешь со мной? — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Я не мальчик, Лийса. Не должен так реагировать. Не должен вообще… чувствовать. — Но ты же чувствуешь? — ответила она, тоже не глядя на него, глядя в экран, где их собственная игра выглядела чужой. Он повернулся к ней. — Ты не такая, как остальные. Ты не играешь. Ни на экране, ни… здесь, — он сделал паузу, — и это страшно. Лийса медленно села рядом. Пространство между ними стало почти неощутимым. Только дыхание и лёгкий аромат её духов — тонкий, сухой, с едва уловимым шлейфом лаванды. — Мне тоже страшно, — сказала она. — Ты в первый день смотрел на меня… так. А потом стал холодным, колючим. Я подумала, что не понравилась тебе. Макс усмехнулся — горько. — Наоборот. Я боялся, что ты понравилась мне слишком. Тишина упала между ними, как бархатная занавесь. — Сколько тебе было тогда? — вдруг спросил он. — В поезде. На границе. Ты ехала с матерью. У тебя были косы. Зеленые глаза, большие, как у девочки с картины Серова. Лийса удивлённо посмотрела на него. — Ты… помнишь? Он кивнул, не отводя взгляда. — С тех пор я ждал, когда снова их увижу. Думал, придумал. А потом — ты в кадре. И всё — наизнанку. Лийса осторожно положила ладонь ему на руку. — Меня тогда звали Луиза. Я сменила имя, чтобы стать своей среди чужих. Как ты. — Ливитин, — хрипло сказал он. — Меня звали Максим Ливитин. Она улыбнулась — немного печально. — Два русских чужака, ставшие финнами, — прошептала она. — И оба прячут свои настоящие имена. И свои чувства. Макс развернулся к ней. Их лица были слишком близко. Глаза — на одной линии. Он провёл пальцем по её щеке, почти не касаясь. — Не прячь больше. Ни имени. Ни глаз. Ни себя. Лийса смотрела в ответ — открыто. Уязвимо. И тогда он наклонился ближе. Не торопясь. Почти вопросительно. И она не отстранилась. Он не спросил. Просто позволил себе склониться к ней — на полшага, на полвздоха ближе. И Лийса, как будто вся из света и тумана, не отстранилась. Её губы дрогнули — будто она сама удивилась, что не сделала шаг назад. А затем — робко, неловко, будто в первый раз — потянулась к нему навстречу. Макс встретил этот поцелуй как мужчина, который ждал его всю жизнь. Не мягко, не нежно — а глубоко, требовательно, с тем отчаянным пылом, что рождается не от страсти, а от долгого одиночества. Он привлёк её ближе, пальцами касаясь её лица, шеи, будто не верил, что она настоящая. Лийса отозвалась неуверенно, но с каким-то почти детским доверием — её руки коснулись его груди, замерли, будто и не знали, куда себя деть. Она слегка задохнулась, когда он углубил поцелуй — опытно, уверенно, без спешки, но с настойчивостью человека, которому больше нельзя ждать. В комнате стояла тишина, слышно было лишь их дыхание. Свет экрана тускло освещал их силуэты, а за окном тихо трепетал холодный северный ветер. Когда они отстранились, Макс долго смотрел ей в глаза. Его голос был хриплым: — Прости. — За что? — За то, что мне уже не отойти от этого. Лийса ответила не сразу. Только чуть улыбнулась. — Мне тоже. И новый поцелуй. Он ещё не успел отстраниться как следует, как Лийса потянулась к нему вновь — будто страх потерять этот момент был сильнее любой осторожности. На этот раз не было той неловкости, что прежде. Только желание. Яркое, почти безрассудное. Макс ответил сразу — на выдохе, резко, будто его вырвало изнутри. Он обхватил её лицо ладонями, снова сжался над ней, губами настойчиво отыскивая её дыхание, её тепло. Этот поцелуй был другим — в нём не было нежности, была нужда. Напряжённая, жгучая, накопленная за годы, в которых он позволял себе быть только холодным, только сильным. Лийса прижалась к нему крепче, зацепившись пальцами за его воротник, словно боялась, что он исчезнет. Они оба дышали тяжело, срываясь — губы сливались, разрывались, снова находили друг друга. Она тихо застонала, не в силах сдержать это внезапное чувство, и его дыхание стал таким же неровным, словно её голос задел что-то оголённое внутри. Макс застонал в ответ — глухо, низко, будто этот звук вырвался вопреки ему. Он провёл рукой по её спине, дрожащей от близости, от жара, который наконец прорвался наружу. Его губы опустились к её шее, затем снова к губам — они снова слились, теперь с полной отдачей, без остатка. Им было всё равно, где они. Всё равно, кто может войти. Всё, что существовало — это между ними. Макс прервал поцелуй только для того, чтобы посмотреть на неё с такой силой, будто хотел её запомнить на всю жизнь. — Если ты сейчас уйдёшь, — прошептал он, — я не смогу сделать вид, что ничего не было. Лийса тяжело дышала, опираясь на его плечо. — Я и не хочу, чтобы ты делал вид. — А я не хочу, чтобы ты уходила. Они не успели отдышаться. Не успели сказать ни слова. Взгляд Лийсы — влажный, удивлённый, будто она только сейчас осознала, что сделала. Но не отступила. Не отстранилась. Только ещё сильнее потянулась к нему, с дрожащим вдохом. И тогда Макс снова приник к её губам. Не спеша. Не торопясь. С нажимом, с силой, которая говорила: «Я здесь. Я тебя чувствую. Я тебя ждал». Его рука легла на её шею, на затылок — удерживая, прижимая, будто он боялся, что она исчезнет, растворится, как мираж. И вдруг — он остановился. Не разрывая объятий, только прижался лбом к её виску, жадно втянул носом воздух. Его дыхание стало резким, горячим, как пульс под кожей. — Лийса… — выдохнул он, почти хрипло. Затем склонился к её шее, и начал целовать — жадно, неуклюже, но с такой жаждой, будто каждое касание было для него глотком воды в пустыне. Он отогнул воротник её рубашки, освобождая тонкую кожу, подставляя её под свои губы. И не мог остановиться. Каждый поцелуй был признанием. Вины. Желания. Памяти. Он прижимался губами к её коже, задерживаясь чуть дольше, чем нужно. И она сидела неподвижно, с полузакрытыми глазами, с дрожащими губами, будто боялась выдохнуть. Он просто прижал её к себе крепче — так, будто боялся, что если отпустит, она исчезнет. Как всё хорошее в его жизни когда-то исчезало. Он продолжал целовать её шею, как будто хотел заучить каждую черточку, каждую дрожь кожи под своими губами. Но затем поднял голову — и их взгляды снова встретились. В этот раз — уже без страха, без недосказанности. Только притяжение. Глубокое, почти болезненное. Макс молча притянул её ближе, прижал к себе и усадил на колени. Она скользнула к нему, послушно, как будто это было самым естественным движением в её жизни. Он снова коснулся её губ, теперь с куда большей настойчивостью — будто целая сцена кипела между ними, не сыгранная, не написанная, но абсолютно настоящая. И вдруг Лийса отстранилась — не резко, не испуганно, чуть склонившись к его щеке, как будто извиняясь, провела по ней языком легчайше, едва касаясь, и сбивчиво прошептала: — Макс… сюда же может кто-то войти. Он на секунду замер. Дыхание выровнялось, разум снова подал голос — уставший, но трезвый. Он медленно кивнул, опустив взгляд, а потом аккуратно поднял её с колен. Осторожно, с какой-то даже почти торжественной бережностью. — Подожди. Он подошёл к двери. Схватил за ручку, оглянулся через плечо. Лийса стояла посреди комнаты, чуть растрёпанная, с влажным взглядом, и с какой-то неловкой, но прекрасной уязвимостью. Щелчок. Замок повернулся. Макс выпрямился и, не убирая руки с дверной ручки, произнёс тихо, но с такой уверенностью, которая пробирала до костей: — Теперь мы одни. Никто не помешает. И в этих словах не было пошлости, не было притязаний. Только долгожданная честность. Только желание быть рядом — без ролей, без титров, без «господин» и без масок. Лийса смотрела на него в молчании — долго, будто перечитывала незнакомую, но пугающе важную страницу. Макс стоял, всё ещё у двери, с привычно прямой спиной, но в глазах застыло что-то неуверенное. Уязвимое. Он, человек, привыкший руководить, указывать, ставить задачи и добиваться результата, сейчас просто ждал. Не командовал — ждал. Позволял. Она подошла ближе, пальцы её дрогнули, но она не отступила. Осторожно, будто пробуя лед, Лийса потянулась к верхней пуговице его рубашки. Макс смотрел на неё внимательно, затаив дыхание, но не пошевелился. Ни один мускул на лице. Только глаза выдавали — чуть удивлённые, чуть напряжённые, и всё же… покорные. Пуговица за пуговицей. Медленно. Рубашка распахнулась, но осталась висеть на плечах. Она не торопилась снимать. Её ладонь легла ему на грудь. Плавно, будто проверяя, действительно ли он настоящий. Провела вниз, вдоль плоского живота, осторожно, с внутренним трепетом — и ощутила, как его тело едва заметно напряглось. Дыхание сбилось на полудохе. Но он не отстранился. Наоборот. Его плечи чуть осели, он позволил себе расслабиться под её рукой. И тогда она по-настоящему увидела его — не Макса Ливиуса, знаменитого режиссёра, не человека из заголовков газет, а мужчину из плоти и крови, который не прятался, не играл. Подтянутый, без единого волоска, с чистой, почти идеальной кожей, и телом, которое всё ещё хранило силу — даже в тридцать девять. Но самое поразительное было не в этом. Он стоял перед ней — открытый. Не телом. Собой. И, как ни странно, он дрожал. Совсем чуть-чуть. Настолько, что почувствовать это могла только она, стоящая вплотную. — Ты не боишься? — шепнула Лийса, всё ещё водя пальцами по его торсу, как будто хотела запомнить его на ощупь. — Только тебя, — ответил он негромко, с хрипотцой, но без шутки. И в эти слова она поверила сразу. Макс медленно отступил, увлекая её за собой — не грубо, не решительно, а сдержанно, но с отчаянной необходимостью, будто боялся, что если не сделает это сейчас, то всё исчезнет. Он опустился на диван, стоявший в углу комнаты, всё ещё держа её за руку. Его взгляд не отрывался от её глаз — такой внимательный, такой невыносимо открытый. Он притянул её ближе, снова коснулся губ — уже не торопясь, не требуя, а как будто отдаваясь поцелую целиком. Сквозь этот поцелуй он прошептал: — Я хочу тебя… Слова звучали иначе, чем она ожидала. Не как каприз, не как мужская настойчивость, а как признание. Почти мольба. И Лийса вдруг уловила в его голосе дрожь. Настоящую. Нестабильную. Он, Макс Ливиус, человек, которого боялись, к которому стремились, которого никогда не видели без маски — сейчас звучал, как мальчик, впервые произносящий самое важное. Она не ответила. Только посмотрела в его лицо — напряжённое, будто он сам с собой боролся, но не мог иначе. Его рука дрожала, всё ещё касаясь её талии. Его дыхание было сбито. И в этот момент Лийса почувствовала, как внутри неё нарастает странное тепло — не возбуждение, не трепет, а что-то большее. Принятие. Привязанность. Что-то настоящее. Она медленно склонилась к нему, не спрашивая, не давая обещаний, только позволив быть рядом. Макс вновь коснулся её губ — в этот раз медленно, с тихим выдохом, будто благодарил. И в этом поцелуе уже не было ни боли, ни страха, ни отстранённости. Только желание быть с ней. Таким, каким он боялся быть всё это время. Макс скользнул ладонями по её спине, нетерпеливо, но осторожно, будто боялся разрушить хрупкую магию момента. Его движения были не резкими — решительными, но полными трепета. Он снял с неё футболку, откидывая её в сторону, затем, приподнявшись, легко стянул с плеч лифчик. Его пальцы дрожали, хоть он пытался казаться уверенным. Он замер на секунду, вглядываясь в неё, как в произведение искусства, которое хотел запомнить навсегда. — Какая ты красивая… — выдохнул он, почти беззвучно, касаясь губами её ключицы. — Я столько лет носил в голове твой образ… зелёные глаза… твой голос… и не знал, где ты, кто ты… Он говорил не для эффекта, не чтобы соблазнить — он будто делился чем-то сокровенным, тем, что прятал даже от самого себя. — У меня никогда не было таких, как ты… — добавил он, совсем тихо, — никогда. Лийса приподняла бровь и усмехнулась, понижая голос до шёпота: — Интересно, сколько же у тебя было девушек, если “никогда таких” — это я? Он на мгновение замер, взглядом поймал её, улыбнулся, чуть виновато, чуть смущённо, но с тем самым теплом, которое появляется только у человека, говорящего искренне: — Были. Ключевое слово — были. — он провёл ладонью по её щеке. — Сейчас — только ты. Лийса больше ничего не сказала. Она просто прижалась к нему крепче. Они вновь потянулись друг к другу — теперь без слов, без пауз, без неловкости. Макс притянул её к себе, и их губы соприкоснулись в поцелуе — глубоком, смазанном, немного небрежном от нетерпения. Это не был выверенный, идеальный поцелуй из кино — он был живой, настоящий, как будто оба просто забыли, как дышать без этого прикосновения. Губы касались, расходились, находили друг друга снова. Чуть влажный, чуть неуверенный, он становился только откровеннее с каждой секундой. Макс провёл ладонью по её спине, будто проверяя, реальна ли она. А Лийса, не отрываясь, вздохнула прямо ему в губы — растерянно, напряжённо, как будто сама не ожидала, что всё так захлестнёт. Макс не прятал больше ни эмоций, ни дрожи в голосе, ни взгляда, который стал почти болезненно мягким. Он целовал её так, как будто искал спасение — не от одиночества, не от страха, а от самой пустоты, к которой привык за годы. Этот поцелуй был не ради страсти — он был ради правды между ними. И оба чувствовали, что путь назад теперь невозможен. Лийса неожиданно для самой себя простонала его имя — коротко, хрипло, будто это было единственное, что она могла произнести в этот момент. — Макс… Это прозвучало громко для тишины комнаты, но не настолько, чтобы разрушить хрупкий покой между ними. Имя, наполненное доверием и желанием. Макс замер на мгновение — не от шока, нет, а потому что это тронуло его до самого сердца. Он не сказал ни слова. Не усмехнулся, не отшутился, не попытался обернуть всё в лёгкость. Просто смотрел на неё, зная, чувствуя: она настоящая. Она говорит это не потому, что надо, а потому что хочет. И именно это было ему важно. Он влюбился — по-настоящему, без оглядки, без попытки притвориться отстранённым или холодным. Он больше не контролировал, не руководил — просто принимал. Макс медленно сел, затем встал, не отводя от неё взгляда. Его движения были плавными, неторопливыми — как будто он боялся спугнуть тонкое чувство, возникшее между ними. Сначала он расстегнул ремень — звук металла был резким в тишине, почти символичным. Затем — пуговицы, ткань шорохом скользнула вниз. И, наконец, он снял бельё, не спеша, словно всё происходящее должно было запомниться навсегда. В нём не было стеснения, не было бравады. Только честность — та, что так редко даётся взрослому человеку. Он стоял перед ней открытый не только телом, но и сердцем. И Лийса это видела. Она смотрела на него не как на великого режиссёра, не как на кумира, а как на мужчину, которому поверила. Он позволил ей чувствовать, позволил быть, не требуя ничего в ответ. Лийса чуть усмехнулась, едва заметно приподняв уголки губ. Её голос прозвучал негромко, почти шутливо, но в нем была и лёгкая дрожь — от близости, от накрывших чувств. — Ты всегда раздеваешься стоя? — спросила она, склонив голову набок, внимательно глядя на него снизу вверх. Макс, уже собираясь снова опуститься к ней, остановился на миг — будто обдумывая её слова, а затем, не разрывая взгляда, уверенно шагнул вперёд и опустился на диван. Лийса тут же устроилась у него на коленях, словно это было самым естественным местом для неё. — Да, — просто и спокойно ответил он, улыбнувшись чуть теплее, чем обычно. Его голос был хрипловатым, но уже ровным — в нём больше не слышалась та тревожная дрожь, только принятие и внутренняя ясность. Он не стал оправдываться, не стал объяснять, не попытался обернуть это в шутку. Потому что рядом с ней он мог быть собой. И сейчас — в этом касании, в её мягком взгляде, в её лёгкой усмешке — было столько живого, что ему больше не хотелось быть режиссёром. Только мужчиной, который держит на руках женщину, ставшую ему чем-то слишком важным, слишком настоящим. Он обнял её за талию, притянув ближе, и на мгновение закрыл глаза — не от усталости, а от почти невыполнимого желания запомнить это чувство до самого последнего кадра своей жизни. Макс осторожно коснулся её, едва прикасаясь пальцами, будто проверяя не реальность ли это — не сон ли, не наваждение. Он провёл рукой чуть ниже… и вдруг почувствовал, как её пальцы крепко перехватили его. Он поднял на неё глаза. В его взгляде не было раздражения, не было даже удивления — только вопрос. Осторожный, внимательный. Лийса чуть дрожала, но не от страха. Она глубоко вдохнула, будто набираясь смелости, и очень тихо, почти неслышно прошептала: — Это… мой первый раз. Время будто остановилось. Макс замер, глядя на неё. Он не мог выдавить ни слова, потому что в груди сжалось — от нежности, от неожиданности, от чего-то почти священного. Он вдруг ясно понял: перед ним человек, который всю жизнь держал других на расстоянии. Который никому не позволял подойти слишком близко. И сейчас, в этой тишине, она — позволила. Ему. Он кивнул. Молча. У него даже не нашлось слов, чтобы выразить всё, что он чувствовал в тот момент. Только движение — мягкое, деликатное. Он чуть подался вперёд, склонился к ней, поцеловал. Не так, как раньше — не с жаждой, не с нетерпением. А как будто бы благодарил. Её губы были такие же — тёплые, трепетные, будто она тоже понимала, что этот миг навсегда меняет их обоих. И между их губами, уже почти беззвучно, он прошептал: — Я буду нежен. И в этих словах было всё: обещание, уважение, глубокая, всепоглощающая забота. Он больше не видел в ней актрису, не девчушку из вагона, не загадку. Только — её. Настоящую. Лийса медленно опустилась, затаив дыхание, будто ступая в неизведанное. На миг зажмурилась — не от страха, а от внутренней готовности к новому, к неизведанному, к чему-то глубоко личному. Её пальцы судорожно сжали его плечи, вцепившись в ткань его рубашки, как будто ища опору в нём, как в чём-то единственно твёрдом и настоящем в этом дрожащем моменте. Макс чувствовал, как она напряжена, как её дыхание сбивается. Он поднял руки и нежно провёл ладонями по её предплечьям, затем — по кистям, словно обнимая каждую её эмоцию, каждую ноту её хрупкости и силы. Он поднял её руки к своим губам и, почти благоговейно, поцеловал их обе. Один поцелуй — как благодарность. Второй — как обет. Лийса вдруг тихо всхлипнула. Почти неслышно, но для него этот звук прозвучал как гром. Он тут же крепче обнял её, гладя по спине, по волосам, шепча самые простые и важные слова: — Всё хорошо… Я рядом. С тобой. Только ты… только мы… Она оставалась молчаливой, но её дыхание стало ровнее. Макс чувствовал, как с каждой секундой она всё больше доверяет ему, как будто оттаивает. Между ними не было суеты, не было спешки — только бережная, трепетная тишина. Настоящая близость, в которой главное было не тело, а душа. Лийса медленно скользнула руками по его груди — лёгко, как будто стараясь прочувствовать каждый изгиб, каждую черту, которая была теперь так близка и родна. Потом её руки опустились ниже, а губы неожиданно коснулись его шеи — быстрый укус, словно попытка заглушить внутреннюю боль, которая тихо пряталась в её сердце. Макс почувствовал это мгновение — тонкую смесь боли и стыда, которую она пыталась скрыть. Его голос стал нежным и тихим, словно не желая потревожить её хрупкий мир: — Больно? — спросил он, ловя каждое её движение. Лийса тихо кивнула, едва слышно, словно признаваясь самому себе. Макс опустил взгляд и прошептал почти как клятву: — Сейчас станет легче… Я обещаю. В этих словах звучала не только уверенность, но и глубокая забота — редкая и настоящая. И в этот миг между ними вновь выросло то невидимое, но прочное мостовое чувство — доверие, поддержка и тихая надежда на то, что они вместе смогут пройти всё. Макс позволил себе почувствовать это мгновение — осторожно, словно боясь нарушить хрупкость их связи, он слегка толкнулся в неё впервые. От этого лёгкого движения Лийса выдохнула резко, почти с болью, и одновременно со стоном, который вырвался из глубины её души. В ответ Макс тихо, глухо и низко застонал, чувствуя, как напряжение между ними растёт. Он чуть погладил её ребра, словно стараясь передать своё тепло и уверенность, и прошептал: — Всё хорошо… Ты со мной. В этих словах звучала не просто просьба, а обещание — быть рядом, оберегать и беречь, несмотря ни на что. Их взгляды встретились, и в них горело понимание, что это начало чего-то настоящего, чего-то большого и важного. Макс ощущал, как напряжение в Лийсе медленно тает, её тело становится мягче, более восприимчивым к его касаниям. Каждый его осторожный толчок встречался с ответным движением — сначала робким, нерешительным, а затем всё более уверенным и чувственным. Она словно училась заново доверять телу, доводя каждый жест до нежности и легкой страсти. Лийса прикасалась к его коже пальцами, словно проверяя, правда ли это — этот момент, эта близость. Её руки то мягко скользили по его груди, то нежно сжимали, будто пытаясь удержать себя и вместе с тем отпустить страх. В её глазах отражалось удивление — от собственной смелости, от глубины чувств, от того, как всё это неожиданно захватило её целиком. Макс не скрывал своих эмоций — каждый его стон, тихий и низкий, вырывался из глубины души. В этих звуках была и боль, и наслаждение, и искренность, и нечто большее — обещание заботы и терпения.  В этом молчаливом общении, в этих прикосновениях и взглядах не было места страху — только доверие, растущее с каждой секундой. Макс, словно не совсем осознавая, что говорит, едва слышно прошептал её имя, добавив тихо и искренне:  — Я люблю тебя… Влюбился в тебя еще тогда, в вагоне… Эти слова, произнесённые с такой мягкой, почти уязвимой откровенностью, словно раскрывали его душу. Лийса не отступила, не замешкалась. Она медленно наклонилась к нему, её губы едва коснулись его шеи, затем опустились к ключицам — ласково, нежно, словно отвечая на его признание собственным языком. В её дыхании слышался тихий, почти неразборчивый шепот:  — Я тоже люблю тебя… В этом тихом обмене словами и прикосновениями было всё — страхи, надежды, нежность и страсть, которые они так долго скрывали. Их сердца били в унисон, и этот момент стал для них чем-то большим, чем просто признанием. Не выдержав, Макс глухо, хрипловато простонал и, резко сев, закинул ноги Лийсы себе на бедра и приблизил к себе. Обхватив одной рукой ее за плечи и прижав к себе, он продолжал двигаться ей навстречу беспорядочно и почти неистово, жестче и жестче, заодно помогая и ей подниматься и опускаться. Вторую руку он опустил вниз и, просунув между их телами, стал массировать ее клитор большим пальцем, отчего Лийса застонала, закусив губу, и уткнулась лбом в его плечо. Они балансировали на грани вместе. Тело девушки начали сковывать спазмы, и она почти вжалась в Макса, вцепившись ногтями в его спину, оставляя на коже неглубокие царапины, и нечаянно укусила его за плечо, пытаясь сдержать слишком громкий стон, переходящий в крик. Она наслаждалась чувством наполненности, и эйфория с головой накрывала ее. Издав отрывистый и высокий стон, она кончила и, содрогаясь, припала к мужчине, уткнувшись носом ему в шею и горячо дыша, иногда оставляя невесомые поцелуи. Ливиус двигался в ней еще немного и, когда его член стал подрагивать, резко вышел из нее с хриплым стоном, после чего Лийса почувствовала липкую влагу на внутренней стороне своего бедра. Обхватив ее уже двумя руками, он откинулся назад, на кожаный диван увлекая девушку за собой. Оба выбились из сил, не знали что друг друга сказать от слова совсем, но, черт, у Макса, он точно знал это, это был самый лучший секс в его жизни.

***

Лийса поправила спутанные волосы, уверенно расправила плечи и шагнула к площадке, готовясь к следующей сцене. В каждом её движении теперь чувствовалась новая решимость и внутренняя сила, словно она наконец обрела нечто важное — уверенность и опору. Макс, не отрывая глаз, подошёл и мягко поймал её за локоть. Наклонившись к её уху, он тихо прошептал: — Вечером буду ждать тебя около выхода. Она едва заметно улыбнулась, это было что-то большее, чем просто ответ — тонкий знак понимания и согласия. В тот же миг послышался привычный голос режиссёра: — Мотор! Лийса глубоко вдохнула, отбросила все мысли и снова полностью вжилась в роль следователя — сильной, хладнокровной, непоколебимой. Но теперь с в сердце теплилась надежда — новая глава только начиналась.