И в глубине души я понимала — это только начало.
***
Наверное, основная суть временной петли — выразить прелести того или иного времени. Принцип сна же включает в себя своеобразную аналогию: он показывает тебе сумбурность, которую непонятно как генерирует, проявляя в смешанном виде всё то, что урвал мозг за какой-то промежуток времени — долгосрочный или мимолётный. А иногда и беря в счёт те временные рамки, которые не ограничиваются периодом.
В моём случае всё это — одна кутерьма. Тут нет логичного начала, нет более или менее понятливого содержания и, очевидно, ещё не скоро появится ви́дение конца.
А он вообще предусмотрен для такой везучей меня? Сильно сомневаюсь, но будь что будет…
(особо трагично уже, согласна).
Всю дорогу —
неизвестно, если честно, куда — я осматривалась. Вертела головой, попадая под любопытные взоры местных зевак
моего воображения. В какой-то момент глаза поднялись к небу, где царил… мир, как бы иронично ни звучало. Но там было спокойно, тихо и ни единого проблеска кого-либо. Ни одной птицы. И, скорее всего, я уже себе придумываю лишнее, но складывается ассоциация, что даже там нет вольной души. Всё как в оковах чьей-то неудачной шутки, под строгим контролем.
Мой компаньон с невидимой пометкой «вечный» не смотрел на меня, как будто за те минуты, когда я пила
(хотелось бы, конечно, чтобы это слово имело отнюдь не безобидный характер), а он рассматривал меня, мужчина успел утратить ко мне весь остаток интереса. Не скажу, что возражаю. Мне кажется, что так будет даже лучше, ведь я всё ещё нахожусь в каком-то танке, не мысля, что ждёт и вообще
«кто я, кто он, где мы и откуда?»
Но что-то скреблось изнутри при мысли о том, что в будущем,
которое настоящее, он сыграет вроде как не последнюю роль. Должен, по крайней мере.
Во всяком случае, я так полагаю.
В такие мгновения отчаянно жалею, что не поддалась уговорам девчонок, чтобы всё-таки полноценно глянуть зафорсившийся сериал. Может, сейчас не тупила бы так.
Или понимала вообще, было ли там такое, что происходит со мной.
Свербящее чувство из-за всех этих странностей переполняло всю меня. Словно бездонную бочку всё-таки смогли изнутри обмазать мёдом и посыпали ещё перьями для «изысканности и фееричной
(от слова «фея») пикантности». Так же неприятно, тяжело, а ощущение не отпускает. Его не получается игнорировать. Оно как муха на навозе, только в роли навоза —
я.
(А ведь сколько раз я уже сравнивала себя с кем-либо или чем-либо. Чёрт, ведь правда, я как будто так тупо просто забываю, кто есть на самом деле. Хм… ПОЕХАВШАЯ).
Тряхнув головой, дабы отвадить лишние мысли, решила отвлечься на что-то более существенное, чем мухи, навоз, бочки с перьями и небеса.
Второй раз косо глянула на Клауса, но вид его спокойствия породил во мне только больше противоположного напряжения. Я чувствовала его в своих окаменелых плечах, под уже промокшей от по́та одеждой, в линии поджатых губ и даже на ресницах, что подрагивали при каждом акте моргания.
Игра «Моргни, если держат в плену», чёрт вас возьми… Аж смешно.
Чуть было не фыркнула от подступившего смеха, но вовремя пришла в себя, понимая, сколько ещё вопросов это вызовет у мужчины, в глазах которого я уже и так обладала коллекцией выдающихся хара́ктерных черт.
Я вся чисто такая: «Внимание, Каменная Леди, она вышла не из того столетия, пытаясь адаптироваться под нынешние рамки чужого города и…
да вообще всего. Простите и отпустите… к себе в реальный мир, насколько это возможно в её ситуации с попаданчеством».
Хороший заголовок для случайного местного баннера. Может, он и окупиться смог бы, если бы нашлись сострадающие личности, которые бы прониклись к надписи, как пенсионеры ко всему, что дышит без тепла и ласки.
Снова и снова глаза цеплялись за улочки, обложенные неровно булыжником, который, если получше приглядеться, уже отчасти стёрся под многочисленными шагами местных. Сами дома, простенько обставленные на лад «чем богаты, тому и рады», — явно не те же часто встречаемые базальт или гранит, но что-то похожее.
Смотрела на людей, которых становилось всё больше по мере того, как дальше мы шли. И когда любопытные взгляды стали уже колоть под кожей, я остановилась, упрямо уставившись на спину Клауса. Серьёзно, довольно! Почему я одна сейчас должна испытывать дискомфорт от всего этого многочисленного внимания? Чем он хуже?
Нет, ладно, глупый вопрос, Мира. Ясен пень, чем он хуже…
Тот услышал моё торможение и тоже остановился, обернувшись с выгнутой бровью. Весь такой невозмутимо-вопросительный моим поведением. Со стороны посмотришь — так сложится впечатление, что я сплошной балласт.
— Куда мы идём? — устало выдохнула я. — Ты ни слова не сказал. Напоил и, видимо, не дождавшись от меня превращения в козлёнка, решил поступить иначе? — непонятно что ляпнула я, а только потом проанализировала сказанное, распахнула глаза от собственной дурости и смолкла, прикусив язык.
Сначала он удивлённо на меня уставился, тоже, очевидно, не догнав, что за ересь я сморозила только что. А потом стал глядеть на меня так, словно пытался выудить откуда-то изнутри то, что ему даст толковые обьяснения в их привычном понимании. Правда, ему скорее в руки прыгнут те же вопросы, которые станут донимать уже от моего лица.
Честно слово, я уже как та самая дотошная реклама, которая выскакивает всякий раз в неподходящий момент и портит всё.
Я стала рекламой для Клауса из мира «Дневников»… Ну приехали, господа. Всё, это, похоже, конечная.
А потом подумала, что вряд ли. Мне до конечной ещё грести и грести. И пока, видимо, до конца не опозорюсь и не вкушу по полной, так сказать, все прелести своего прыжка в этот чужой мир — хрен мне, а не конечная. Арифметика сей басни такова.
Его глаза излишне долго скользили по моему лицу, где щеки уже порозовели, но я упорно не поддавалась желанию хотя бы отвести глаза. Смотрела и краснела, ожидая… чего-то. Чуда, наверное.
Это было необъяснимо, что происходило со мной, пока я была объектом его анализа. Любопытная зверушка —
согласна (хоть и скрепя сердце), — но его глаза… Чёрт, они словно имели за собой хитрого чертёнка, который аккуратно выискивал, с какой стороны ко мне подобраться, дабы искусить на что-то.
Но так-то искушение уже стояло передо мной. До ужаса очаровательное, а сейчас так и вовсе я смогла развидеть, как проскальзывает искра по чёрному туннелю его внешнего фонизма.
Медленно, как под действием повелительного гипноза, его губы с одной стороны изогнулись в подобие не то улыбки, не то кроткой ухмылки. И я почувствовала, как сердце в груди ударило по рёбрам, прежде чем упасть куда-то в пятки
(удобно там, наверное, найдя такую замену возможности «провалиться под землю»). Услышала, как пульс стукнул по ушам. А потом я поняла, что он тоже это заметил.
Разумеется, Клаус понятия не имеет,
что мне известно, но я знала, что он не человек, чтобы не только заметить, но и услышать предательскую отзывчивость на его действия и слова. Падкая я, что уж поделать. Согрешила по полной программе, что даже Библия не простит за такое богохульство.
Я сама не заметила, как схватила запястье второй рукой, пряча за спиной. Неосознанный жест, но он словно сказал ему о чём-то, когда последовал смешок.
Ну вот что смешного? Подумаешь, девица вроде меня краснеет перед красивым мужчиной. Мне вообще простительно! Я в своей жизни таких только на экранах и вида́ла, так что пожалейте бунтующие гормоны, которые просыпаются, когда им вздумается. Что поделать, мы не на одном коннекте.
— Понятия не имею, что ты имела в виду, но это прозвучало бестолково, — отозвался он более чем спокойно, а я, кажется, смутилась ещё больше. Или возмутилась. А, может, и всё сразу.
Ну класс! Я ещё и бестолочь в его глазах! Умница, Мира, такой личной аналитике позавидует любой актёр со своим скудным портфолио «характеристик». Я за такой короткий срок пребывания здесь уже насобирала своё личное-приличное порфтолио качеств.
Насупившись, немного прищурилась, отвадив робость, ибо она мешалась. Пнуть её хорошенько было бы эффективнее в сто крат, но она недосягаема, к сожалению. В буквальном смысле.
— Я тоже не понимаю, что говорят тут многие, только пока ещё никого не оскорбляла. Или здесь это такое «привет, ты странный», но в более прямолинейной форме? — почти огрызнулась я, придавая голосу и позе больше бойкости, когда стрельнула этим вызовом в него. Но не очень-то похоже, что хотя бы слабо задела.
Вот… черепаха! Броня покрепче моего танка, в котором я сижу!
— Не принимай близко к сердцу, Мира, — имя в столь глубокой интонации тут же образовало эффект: я ощутила, как немного поугас мой пыл. — Однако же
ты и впрямь сильно выделяешься. У тебя другая речь. Я бы мог предположить, что ты с Юга, но у тебя даже акцента нет. Одета ты… вовсе не как мужчина, хотя наличие штанов, — он всё ещё, оказывается, был искренне поражён, — и вовсе выбивает из привычного понимания. У тебя имеются увечья, — он кинул красноречивый взор на мои ладони, на которых всё ещё располагались ссадины, про наличие которых я, разумеется, успела позабыть. — А объяснений никаких ты так и не предоставила.
— Это карается? — спросила я, даже не осознавая, что выбрала не тот вопрос, который стоило бы задать. Но Клаус принял и его. А я неосознанно немного потёрла кожу ладоней, только так и напоминая себе о том, что близка к полному безумию.
Раны тут, но в реальности — нет. Раны там, но
во сне — тоже нет. Я дурею просто от таких приколов.
— Если ни с кем не будешь контактировать — нет, — ответил он на мой заданный вопрос.
— Но я с тобой, — понятливо кивнула я, поджимая губы.
Он как бы беспечно пожал плечами, но по выражению лица видела, что любопытство его распирало. Прекрасно. И что я ему скажу?
Меня же в костёр кинут! И плевать, что всё это может быть действительно слишком детализированным и реалистичным сном, который просто продолжается.
Я просто вновь проснулась тут, сразу подмечая некоторые детали: во-первых, укус на моей шее больше не доставлял неудобств по одной простой, но непонятной причине —
его попросту не было. Вот так бы с проблемами в жизни разбираться, как исчезают подобные фичи без объяснений. Во-вторых, моё местонахождение снова было возле Клауса, а я едва ли успела понять это, чтобы лицо не выдало отупелой реакции. Тогда пиши пропало наше мирное соглашение воздушного характера. (Такого не было, но у нас с ним пока нет конфликта, а ещё он вызвался мне помочь, так что это уже чего-то стоит).
И вот я, кажется, понимаю, что начинаю адаптироваться к этим условиям неблагоприятной жизни, куда меня забрасывает, как бедную зверушку, которая никак ужиться не может с хозяевами.
— Не думаю, что это прозвучит менее нелепо, чем вся ситуация, в которой ты меня застал, — призналась я. — Поэтому последую твоему совету, — неожиданно с энтузиазмом произнесла следом, приободрившись. Но его сказанная с намёком фраза и правда имела место среди логичных мыслей.
По его глазам увидела снова мелькнувшую тень удивления. Он не совсем понял, про что я. Советов-то никаких не давал.
— Я выберу путь отшельника и предпочту изолироваться. Обещаю ни с кем не контактировать, — почти протараторила я, в ту же секунду круто оборачиваясь от него в явном намерении сбежать.
Я не трус, но я боюсь.
Клауса такой гончий расклад, видимо, не устроил.
Не успела сделать и двух шагов, как меня мягко, но совершенно недвусмысленно остановили. Его рука сомкнулась на моём предплечье — не больно, не грубо, но так, что стало ясно: если он не захочет, я никуда не уйду. И это осознание было куда тревожнее любой силы.
Если он скажет — я, возможно, и подчинюсь… Кто его знает, как далеко моя распутная девичья душонка может зайти.
— Отшельники не сбегают, — произнёс он ровно, чуть тише, чем прежде. — Особенно в толпе, которая тебя едва ли принимает, даже не зная.
Я замерла, словно пойманная за чем-то постыдным
(например, снова воровство чёртовой еды), и только потом позволила себе медленно обернуться. Сердце всё ещё билось слишком быстро, будто надеялось вырваться первым и сбежать без меня, с кличем, что я чокнутая и во мне жить себе дороже. Что правда, кстати. А если обижаешься на правду, то это — проблема твоей самооценки. И, поскольку я не хочу ещё и её губить, значит соглашаемся на всё без исключений… Нет, исключения всё же будут.
— Я… не сбегаю, — соврала без особого успеха. Судя по его выразительным глазам, застрявшим на моём пунцовом личике, быть мне плохой актрисой. — Просто меняю траекторию. У меня в голове свои указатели, они такие, знаешь, яркие, чтобы точно не пропустить. Так вот они велят следовать паршивой, если честно, чуйке и идти… куда глаза глядят, — под конец совсем стихла я, протараторив всё на одном дыхании. Тут же заметила, как его плечи как-то странно начали подрагивать.
Если сначала я на полном серьёзе подумала, что довела едва ли не до судорог его, уже начала было беспокоиться и думать, где отыскать доктора для его нечеловеческого вида, то потом до меня дошло.
Он смеётся! Чёрт возьми, он правда пытается сдержать смех!
С ещё бо́льшим пылким недовольством вырвала свою руку, даже не скрывая, как это оскорбительно, между прочим, выглядит с его стороны.
Тоже мне, манеры и долгий этикет назубок!
Но Клауса моя речь, похоже, сильно позабавила, ведь губы всё-таки дрогнули. Однако он учтиво подавил улыбку, попавшись на крючок моего пылкого взгляда.
— Очень весело? — почти прошипела я, едва ли вообще в этой ситуации теперь выглядя злой, а не клоуном. Тут даже термина такого, наверное, нет. «Шут» — и всё на том.
— Прошу прощения, это было грубо с моей стороны, — деликатно извинился он, успокаиваясь. Но могу поклясться, что в глазах его всё ещё гуляли смешинки. Я скорчила лицо, растянув губы в саркастичной улыбке. А вот он на сей раз слегка улыбнулся — искренне. Видимо, во мне вообще нереально развидеть угрозу, так что можно и смеяться, чего уж там. — Но ведь ты не знаешь, куда идёшь, — констатировал мужчина. — И всё равно идёшь.
— А ты знаешь? — почти вскинулась я. Вежливость?
С ним? В топку! Я вот тоже найду повод поглумиться над ним и буду хохотать вовсю. Честное пионерское. — Ты ведь тоже не сказал, куда мы направляемся. Плохой из тебя полководец.
— Мы в городе. Это уже должно было тебе многое сказать.
Я нервно хмыкнула.
— Для меня это говорит только о том, что здесь слишком много людей и слишком мало шансов затеряться.
— Затеряться — не значит быть в безопасности. Тебя заметил я, потому что маскировщик из тебя вышел хуже, чем слепец при знати. И поверь мне на слово — не стоит попадаться даже таким, как я, — прозвучало как-то заговорщически.
— Каким? — тут же решила уточнить я, напрягшись, хотя и знала ответ, но показать это означает в эту же секунду поменять ставку. А игрок из меня такой же, какой и «маскировщик», как мы оба уже выяснили.
— Не всё сразу, Мира. Может, когда-нибудь, ты поймёшь больше, чем тебе доступно, — с лёгкостью ответил он, словно его слова совсем ничего такого существенного не подразумевали. А они ещё как подразумевали!
В следующую секунду он развернулся и пошёл дальше, даже не проверив, иду ли я за ним. Это было… раздражающе уверенно. Как будто у него не существовало сомнений в том, что я последую. И, что хуже всего, я действительно последовала!
Улицы постепенно сужались, шум менялся: становился более плотным, более живым. Запахи — хлеба, дыма, чего-то кислого и металлического
(Жан Поль, ты там страдаешь, наверное…) — смешивались в вязкую реальность, от которой невозможно было отмахнуться. Это был не тот привычный мне сон. По крайней мере, не тот, от которого легко проснуться.
— Ты ведь понимаешь меня, — вдруг сказал Клаус, не оборачиваясь.
Это прозвучало не как вопрос, но я всё равно споткнулась на ровном месте. Иначе не получается.
— Что? — оторопело переспросила в тон ему.
— Мою речь, — пояснил тот. — Ты не переспрашиваешь, не путаешься и не смотришь, как люди, которые лишь угадывают смысл. Находясь во Франции, ты понимаешь сейчас
эту речь. Ты даже не заметила, как продолжила беседу со мной.
Я выпала в осадок во второй раз…
Так вот, оказывается, где я… Чёрт, мне понимание, что именно здесь за декорации, не сделало погоды. Возникло ещё больше вопросов.
Например, какого чёрта я во Франции?!
Я никогда не входила в число тех девушек, мечтающих посетить Париж и жить на балконе с видом на Эйфелеву башню с круассаном в руке.
Почему именно Франция прошлого века? Что в ней особенного, кроме вонизма, невкусной еды, совсем далёкой от аппетитных круассанов, и огромных проблем со всем?
Ничего, верно! Тут повеситься только от безысходности можно. И даже так своим трупным запахом не перебить те зловония, которые витали здесь.
Клаус остановился и медленно повернулся. И снова эти глаза — внимательные, цепкие, словно я была страницей, с которой он пытался сорвать чужую тайну. Только ярмо приобрело другой окрас, став ещё более тяжёлым.
— Сама сказала это, но всё равно удивилась, что понимаешь.
Я сглотнула. Вот оно что… То самое, от чего я пыталась убежать, выбрав «путь отшельника».
— Я… — начала и осеклась. Слова, как назло, разбежались.
Кто куда, а я по… — Это трудно объяснить, но я… до этих дней никогда в жизни не говорила на здешних языках, — как-то робко призналась ему. — Странно звучит, учитывая, что я говорю сейчас с тобой на одном языке, но так оно и есть.
Клаус молчал. Слишком долго. Я почти физически ощущала, как он сопоставляет детали: мою одежду, речь, реакцию, странности, которые я сама уже начинала переставать считать странными — просто потому, что начинаю привыкать потихоньку.
— Ты не из южных земель, — снова резюмировал он. Мужчина словно решил проигнорировать моё признание, будто в нём не было ничего особенного, а в целом можно счесть за придуманную ересь. — И не из восточных. И уж точно не из этих мест.
— Это уже понятно по моим штанам, — буркнула я, нервно одёргивая джинсы, будто они могли внезапно превратиться во что-то более приемлемое для здешнего года. До сих пор не знаю, какой именно. А даже если и узнаю, то что это изменит? Хотя, может, есть смысл в том, чтобы по пробуждении поискать в интернете, как и что вообще здесь происходит и как мне быть. Интернет в помощь, как говорится.
Уголок его губ дёрнулся. Не улыбка — всего лишь тень.
— Ты говоришь так, словно тебе есть что скрывать, в чём я почти уверен, — произнёс он. — Но при этом слишком устала, чтобы хорошо лгать.
— Я не лгу, — возразила автоматически. — Недоговариваю. Это другое.
— Обычно да, — согласился Клаус, пожимая плечами. — Но не сегодня, в чём мы оба убедились уже.
Мы стояли посреди узкой улочки. Люди обходили нас, бросая быстрые взгляды — на него с осторожностью, точно зная, откуда он и кто таков, а на меня с откровенным любопытством. Я чувствовала себя экспонатом. Ошибкой времени. Дикой кошкой среди породистых собак. Куском мяса для шакалов. Мухой для жабы. Кляксой на холсте худож…
Так, стоп.
— Клаус, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Имя снова странно легло на язык. Непривычно потому что. Но хоть не к Санте обращаюсь среди здешнего солнца.
Он приподнял бровь.
— Ты произносишь моё имя слишком легко.
Чёрт. Тоже заметил. Ну бывает, сударь, что уж придирками сразу кидаться.
— Я… — я запнулась, потом резко чертыхнулась. — Да Бог с ним, с твоим именем! — чуть эмоциональнее выпалила я, обеспечивая в ответ соответствующее выражение лица. — Не о том речь. Я же правда не знаю, где нахожусь.
Это было максимально близко к той правде, на которую я сейчас была способна.
Он смотрел на меня долго, уже без улыбки и без привычной насмешки. Но от этого становилось только страшнее.
— Здесь не место тем, кто «не должен был», — тихо сказал он. — Особенно сейчас. Время неподходящее.
— А когда было место? — спросила я почти обречённо. — Я куда ни попаду — мне везде не место.
Клаус чуть наклонил голову, изучая меня. Вот только я не была задачей без ещё и очевидного решения.
— Ты появилась в городе голодной, — начал он, перечисляя, — в одежде, которой — готов поспорить — не существует, говоришь на языке, который называешь не тем именем, не понимая притом горожан, и при этом смотришь на меня так, будто знаешь больше, чем должна.
Я невольно отвела взгляд.
— А вот это неправда.
— Правда, — возразил он мягко. — Ты смотришь не как на незнакомца.
Секунда. Две. Три.
Жопу подотри, блин.
Это если что тебе, Судьба Злодеевна!
— Я не знаю тебя, — ответила ему наконец, поднимая глаза.
Клаус усмехнулся. На этот раз открыто.
— Что-то я уверен в обратном, — возразил он, но боле ничего не сказал по этому поводу, видать, решив пожалеть. Спасибо, Господи. Или кому там поклонялись в эти года,
во Франции?
Он снова развернулся и пошёл дальше, бросив через плечо:
— Если хочешь отщепиться — делай это там, где тебя не сожгут за странности. Я веду тебя именно туда.
— И куда это? — спросила я, ускоряя шаг, чтобы не отстать.
Клаус не ответил сразу. Лишь когда впереди показались более высокие здания и тень от них легла на улицу, он произнёс:
— Туда, где вопросы задают реже, чем наблюдают. Я вдруг понял, Мира, — моё имя он произносит как-то часто, ну или же мне так казалось просто, — что ты куда интереснее, чем кажешься. Было бы глупо так просто нам с тобой прощаться, особенно когда только мне известно больше, чем кому-либо. И, кажется, ты сама понимаешь, что только с моей стороны пока получаешь желаемое.
— Да я же почти как на ладони, — недоуменно парировала я. — Но с последним твоим высказыванием согласна. Да у меня особо-то и выбора нет.
Несмотря на всё сказанное им, самая первая его фраза почему-то совсем не успокоила, но я покорно шла за ним. Потому что, возможно, как бы абсурдно это ни звучало, среди всей этой чуждой, пугающей реальности именно он был существенным якорем. И я слишком хорошо понимала: отпусти я его сейчас — и временная петля сомкнётся уже не вокруг сюжета, а вокруг меня одной. А мне такого счастья не надо. Я и без него уже в качестве главного персонажа, только без сценария и с полным отсутствием понимания, что меня вообще ожидает.
Мощное… ничего. Вкуси по полной, Мира. Вот как это называется.</i>
Мы свернули с основной улицы так резко, что я сначала не поняла — это случайность или намерение. Шум остался позади, словно его прикрыли ладонью: крики торговцев, смех, ругань — всё это утонуло где-то за каменными стенами. Здесь было уже иначе. Уже… не по себе.
Дома стали выше и глуше, окна — у́же, двери — массивнее. Камень под ногами сменился более ровным, ухоженным, словно здесь ходили те, кому не пристало спотыкаться. Я заметила это не сразу, но когда заметила — внутри неприятно кольнуло. Интуиция, единственная подруга в этом безумии, осторожно подняла голову.
Вот тут я затормозила. Буквально встала, как вкопанная, так что Клаус успел сделать ещё пару шагов вперёд, прежде чем понял, что я не за ним. Он обернулся — медленно, с тем самым выражением лица, которое говорило: «Ну, конечно. Сейчас что-то будет».
Я огляделась. Впереди виднелся узкий проход между двумя зданиями, уходящий куда-то вглубь, туда, где даже дневной свет казался гостем, а не хозяином. Каменные арки, тень, прохлада. И ощущение, что туда лучше не соваться, если ты — не местный хищник. А из нас двоих я больше смахивала на подбитого тушканчика. Милое создание и совершенно ничтожное против
нечеловека.
— Что? — вырвалось у меня прежде, чем я успела отфильтровать мысль. — Нет. Не пойду я туда.
Клаус остановился окончательно, развернувшись ко мне лицом. Его бровь медленно поползла вверх.
— Почему? — он искренне выразил недоумение, не видя причин отказываться, тем более, когда выбора особо нет. Но я вдруг остро ощутила, что теперь не согласна. Я увидела варианты, как муравей использует другие туннели к выходу.
— Потому что это выглядит как место, где людей либо грабят, либо убивают, либо и то и другое, но в разном порядке, — честно ответила я. — А я не горю желанием проверять статистику.
Он посмотрел на проход, потом снова на меня. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на скептицизм — будто он действительно не рассматривал этот вариант. Или, быть может, только сейчас понял,
насколько же я странная. Сама я эту мысль не исключаю.
— Там безопасно, — выдохнул он, только теперь непонятно, кого пытался убедить в этом больше.
— Это ты так говоришь, — не менее скептично вторила я. — А ты, прости, не выглядишь как человек, с которым обычно всё заканчивается безопасно. Я вообще мало кому доверяю, если что.
Его губы дёрнулись. Клаус поймал в этих словах какое-то своё значение, и уж не знаю, задело или он воспринял это как способ вернуть мне то же тем же.
— Вот как? — провокационно уточнил он. — Извини за мои манеры, но ты сама не выглядишь похожей на ту, которая своим видом может внушать доверие.
Это был удар ниже пояса моих джинсов. Я открыла рот, но так и не нашла, что ответить.
Туше…
— Сказать нечего, хотя ты противишься теперь всему, что я предлагаю. Быть может, у тебя всё же есть варианты? — разумно поинтересовался он, но в голосе проскользнула та самая ирония, которая и давала сопутствующий ответ.
Разумеется, я не блистала мысленно разнообразием идей. Просто ненадолго замолчала. Не потому, что вопрос был сложным, а потому, что он был слишком точным. Я знала, что ответ — «нет». Но признавать это вслух было… неприятно.
— Я не знаю, где я, — нехотя согласилась. — И куда иду — тоже. Это факт.
— Вот именно, — кивнул Клаус, словно мы обсуждали погоду. — А я знаю.
— Но я и тебя не знаю, — тут же парировала почти отчаянно. — И следовать за тобой непонятно куда — это, знаешь ли, тоже не верх благоразумия. Одно дело помочь с поиском колодца, проходя мимо каких-никаких людей, а там, — я нарочно выглянула из-за его плеча, устремляя взор вдаль, в проход меж каменными стенами, — не похоже, чтобы жили.
— Не то, чтобы я удивлён, как ты веришь, что там и впрямь обитают люди, — ответил он.
— Боже, нет! Я не в буквальном смысле! — мой возглас почти перекрыл его кроткую улыбку.
Болван.
Он сложил руки на груди, внимательно глядя на меня. Не давил. Просто ждал. И от этого становилось ещё сложнее. Видимо, Клаус всё ж таки решил прекратить эти односложные пререкания со мной, уяснив простую истину: толку будет, как от бабочки превращения в мощный бульдозер. Только там ещё можно было найти объяснение сей процессии, а тут я. И он не видел во мне никакого здравомыслия.
В конце концов я сдалась:
— У меня есть… знакомые. Вот к ним я и пойду. Обратно, — чуть тише пробормотала я, вдруг придя к мысли о том, от чего —
кого — сбежала.
— Знакомые? — переспросил он, удивлённый, но, похоже, не сильно поверил. Оно и немудрено, ведь я вроде как убедила его, что самозванка и одиночка. — Здесь?
— Да, — коротко ответила я. И тут же добавила, чтобы пресечь лишние вопросы: — И нет, рассказывать не буду.
Я видела, как в нём просыпается любопытство. Настоящее, почти что хищное. Он не принимал с особой терпеливостью белых пятен. А я сейчас была одним большим белым пятном с дурацкой футболкой и подозрительно уверенным тоном. Комплект «выживи, с чем дано».
Ни черта мне не надо!
— Ты говоришь так, будто уверена, что они тебя защитят, — заметил мужчина. — Ты сбежала. Я готов поставить все свои богатства, что прав. Сам лично видел это своими глазами. Тебе не обмануть меня, Мира.
— Я и не пытаюсь, — буркнула я, снова бросив взгляд в тень между домами.
Клаус вздохнул. По-настоящему. Сдержанно. Как человек
(ну или не совсем), которому приходится иметь дело с упрямым ребёнком, но который не может просто взять его на руки и унести — по каким-то своим причинам.
— Ты понимаешь, — начал он, — что женщина без покровителя в городе долго не живёт? Твоё «путешествие» едва ли можно охарактеризовать этим пребыванием. Здешний люд сильно отличается от… тебя.
— Понимаю, — кивнула я. — Именно поэтому я и не хочу идти туда, где покровитель может оказаться примечательнее улицы.
Он усмехнулся. На этот раз — почти искренне.
— Ты странная.
— Я вроде как уже сама знаю это, — не стала отрицать и лишь всплеснула руками.
На самом деле внутри всё сжималось. Я блефовала. Делала вид, что у меня есть план, хотя план был один — вернуться туда, где хотя бы знали моё лицо. Теперь я видела их компанию не такой и чуждой, ибо лучшего варианта мне пока не предоставили. Стоять тут совсем не улыбалось. А Клаусу доверять? Пф, извольте. Всем кровососам в моём списке дорога одна —
к чёрту подальше от меня.
А вот те люди — мужчина и его дочь — нашли меня тогда, когда я проснулась на сене, дезориентированная, голодная и в панике. Не выдали. Не испугались (потом, конечно).
Я в тот момент наверняка была для них реально телёнком весенним — глаза большие, а толку ноль.
И почему-то именно это воспоминание сейчас казалось самым безопасным якорем во всём этом фантастическом кошмаре.
Клаус смотрел на меня долго. Я чувствовала, как он оценивает не только мои слова, но и решение, которое я ещё не до конца сформулировала.
— Эти твои знакомые, — медленно произнёс мужчина, — знают, что ты не местная?
— Они знают, что я странная, — честно ответила я. — Этого им, вроде, достаточно.
— И ты думаешь, что это не привлечёт внимания?
— Думаю, что внимание бедняков опасно меньше, чем внимание знати.
Вот тут он замер. Я почти физически ощутила, как это задело. Не обидело — нет. Скорее, попало точно в цель.
— Ты считаешь меня частью знати? — уточнил он, но то ли серьёзно не видел сходств с собой и «знатью», то ли считал себя настоящим скромнягой.
Я посмотрела на него. На одежду — простую, древнюю по моим меркам, но слишком качественную. На осанку. На взгляд человека, привыкшего, что ему не отказывают. На спокойствие того, кто не боится улиц, потому что улицы боятся его.
Ауф, блин.
— Я считаю, что ты не голодаешь, — ответила резонно. — И этого уже достаточно.
Он коротко хмыкнул.
— Умно.
— Это называется «хочется жить». И желательно не очень больно. Сам заметил — я сплошная неудача, — сказала, вытягивая ладони вперёд и кверху, как бы демонстрируя ссадины.
Мы снова замолчали. Где-то вдалеке протяжно зазвонил колокол, напоминая, что здесь есть порядок, правила и люди, которые следят за тем, чтобы эти правила соблюдали. А я — не вписывалась ни в одно. Нарушительница и всё тут.
— Если ты вернёшься к ним, — проговорил Клаус наконец, — то станешь для них обузой.
— Возможно, — согласилась я, глуша внутреннее чувство досады от понимания, что он, чёрт возьми, прав. Но пока я не придумаю иного выхода — других путей для отступления у меня не появится. — Но это будет мой выбор.
— Ты можешь привести к ним беду.
Вот это было уже серьёзно. Я напряглась. Его слова прозвучали просто как предостережение, но то, с
какой интонацией и вроде даже намёком он это сказал…
Бр-р, жуть. Я болтаю с потенциальным маньяком. Ещё и в закоулке. Ну прям сюжет «Красная Шапочка».
— Поэтому я и не рассказываю о них, — ответила более резче. — И не пойду туда, где моё присутствие станет причиной вопросов. Ты прав — я выделяюсь. Но пока я рядом с такими, как они, это просто странность. А рядом с тобой — это может быть приговор.
Клаус смотрел на меня пристально. Внимательно. Словно впервые видел не заблудившуюся девчонку, а человека, который действительно думает на несколько шагов вперёд.
Внутри него что-то шевельнулось. Я не знала, что, но как-то чувствовала.
Раздражение? Интерес? Уважение? Всё сразу?
— Ты недооцениваешь опасность улиц, — проговорил мужчина намного тише. — И переоцениваешь доброту бедняков.
— А ты недооцениваешь человеческую привязанность, — парировала тут же. — Иногда она спасает лучше золота. Хотя не спорю — хлеб на доброту не купишь.
Он усмехнулся, но в этот раз в улыбке было что-то… другое. Менее хищное. Он тоже вспомнил, как я своровала булку, причём явно не по доброте душевной.
Ха, ирония-то какая.
— Ты уже решила.
— Да, — кивнула я.
— И тебя не переубедить, — продолжил он, словно перечислял вопросы из какого-нибудь теста в интернете по типу: «Мы зададим вам всего парочку несложных вопросов, на которые вы легко ответите». А потом уже «привет, дурка».
— Нет, — последовал ответ от меня.
Клаус медленно выдохнул, глядя куда-то поверх моей головы. Словно взвешивал варианты — не мои, свои. Может, решал, что
ему делать. Я ведь уже наверняка навела у него в голове кавардак, а сейчас так бессовестно сбегала, чуть ли не крича ему «прощай».
Любовь и голуби, однозначно.
— Тогда иди, — вот так легко слетело с его уст, что я сначала даже опешила, растерянно моргнув. С недоверием нахмурилась.
— Вот так просто?
— Ты уже выбрала путь, — пожал он плечами. — Я не пастырь, чтобы тащить заблудших овец силой.
— Благородно, — не удержалась я. — Кем-кем, а овцой меня ещё не называли, — сьехидничала следом.
— Я вовсе не в плохом умысле. Но уверен, что ты всё равно вернёшься.
А вот это было неожиданно.
— С чего бы?
Он посмотрел на меня — прямо, открыто, без насмешки. Именно это обычно и настораживает: открытость людей зачастую сбивает с толку лжецов.
Но едва ли меня можно назвать лгуньей. Я как раз тот самый тип людей, которые врать даже не умеет нормально. Одно дело скрывать что-то, просто утаивать, пока есть шанс, а другое — полноценно сыпать розовую пыль людям в глаза, пытаясь убедить в своей правоте.
— Потому что ты не из тех, кто умеет долго быть в тени. Ты слишком заметная, на мой взгляд, Мира.
От этих слов по спине пробежал холодок. Или дрожь.
Это как расценивать? Он комплиментом меня одарил или завуалированно назвал «громкой»?
Если последнее — тут и без его пояснений ясно, что так оно и есть в большинстве случаев, как бы ни старалась быть незаметной. Всё всегда против меня.
— Посмотрим, — буркнула я, делая шаг назад. — Спасибо за воду. И… за то, что не сдал меня… — Он посмотрел на меня таким взглядом мол,
а кому я сдам? И то верно. — …неважно.
Клаус чуть наклонил голову — жест, в котором читалось прощание. Временное. Я этого наверняка не знала, а вот тот был уверен почему-то.
Вот он — решительный и целеустремлённый мужчина, только почему-то в качестве цели выбрал мою непутёвую мордашку. Я искренне не понимаю, чем людям нравится мазохизм.
— Береги себя, Мира, — пожелал Клаус напоследок. — В этом городе это редкий навык. В столь непростое время тоже.
Он больше не задавал вопросов, не сказал ничего другого. Просто отпустил. Как родитель своего ребёнка в дальнее плавание. Но я вдруг поняла, что история нашего знакомства какая-то слишком сумбурная и неполноценная. Он не узнал от меня ничего, а я по глазами его красивым видела, что там черти уже штудируют все собранные обо мне факты, как личное досье с одним скупым листиком. И кто знает, что ещё они смогут нарыть на меня при сильном желании.
Я развернулась от греха подальше и пошла прочь, не оглядываясь. Потому что знала: если оглянусь — могу и сама передумать. А это сейчас было самым опасным. Мне было что терять, несмотря на то, что ничего при себе я не имела.
С каждым шагом я чувствовала, как решение обрастает тяжестью. Возвращаться к тем, кто мне помог и кого я так некрасиво бросила, — вполне разумно. Даже логично. У них есть крыша (согласна и на конюшню, так и быть, я не гордая), еда и какие-никакие правила. Да, бедно. Да, тяжело. Но воровать каждый день, пить воду из колодцев и надеяться, что тебя не заметят, — это не план. Это отсрочка.
Я усмехнулась сама себе.
Прекрасно, Мира. Попала во Францию какого-то там заблудшего в прошлых столетиях года и уже рассуждаешь о стратегиях выживания. Не хватает только чек-листа и мотивационного плаката.
Но, как ни странно, это решение впервые за всё время дало мне ощущение почвы под ногами. Пусть шаткой. Пусть временной. Но моей.
Я не знала, что будет дальше. Не знала, как долго продержусь. Не знала, сыграет ли Клаус ещё в моей жизни роль, от которой не получится просто отвернуться. Там много факторов, при которых мне, возможно,
придётся с ним столкнуться. Сейчас или в будущем-настоящем.
Но сейчас я шла обратно. К людям. К знакомым лицам. К шансу прожить ещё один день — не как тень, а как человек. Даже если вскоре я снова проснусь и продолжу другую, но в то же время
свою чужую жизнь, где я как пришелец.
У меня реалистичный сон и не менее реалистичная фентезийная жизнь. Я двойной агент, но самого плохого качества: из защиты — сарказм и неуместный юмор, а из реальных угроз — хук справа.
Вот в настоящем времени я врезала той ошибке столетия по морде. Интересно, если бы Клаус вдруг стал наглеть — как скоро я бы летела вслед за своей оторванной рукой по всему периметру Франции?
Мне следует почаще беспокоиться о себе и тех ситуациях, в которых я оказываюсь.
