Голод носит его лицо.

Перед Антоном раскрытые створки ребер бездыханного тела. Липкая, сладкая, густая кровь капает с подбородка на отсыревшие доски. Воздух здесь пахнет склизко, горячо. – Ну че, заяц – голос хриплый, как после долгого смеха. – Сытый? – Рома стоит у стены, докуривая пятую или шестую сигарету за последний час. Не подходит. Смотрит. Знает, что животных не стоит отвлекать во время трапезы. Петров не отвечает. Руки все еще дрожат, но не от минусовой температуры за окном, а заячьи уши дергаются, улавливая промозглый ветер сквозь облезшие ставни. Зима в деревне больше не казалась белой. Она выцвела до уродского, скребущего, зловонного цвета, как гниющая шерсть тушки зверя, под которой еще что-то дышало.  Его метафорично окатывает ледяной водой и он просыпается из жара, из голода, из чего-то звериного и дикого: медленно поворачивает голову, смотрит на Пятифана испуганно. В глазах – то, чего быть не должно. – Я не хотел, – сипло. – Я правда не знаю, что на меня… – Да ты че, – Рома перебивает. Он лениво проходит ровно четыре шага по скрипящему полу и опускается рядом на корточки. – ты может и не хотел, но когти твои по локоть в кишках были. – Усмехается уголком губ и проводит рукой по вспотевшей спине Антона. Почти ласково. Но эта ласка – хозяина, гладящего зверя после охоты. – Ты красавчик. Ты как... бля, хаха, как это охуенно смотрелось. Петров судорожно глотает. Тревога подползает сзади маленькой змейкой, затягиваясь на шее тугим узлом. Правда сожрал и обглодал? Он бесцветно смотрит на свои руки; одинокая красная капля с музыкальных пальцев глухо ударяется о влажное дерево. Правда. Чешуйчатую, не успевшую полностью перекрыть доступ к кислороду тут же сбрасывает теплая ладонь Пятифана, поглаживающая загривок. – Ты... Ты видел, как он кричал? – Спустя какое-то время спрашивает Петров, когда паника понемногу отступает, а в желудке приятно тянет; он неловко протирает запачканным рукавом рубашки очки и снова натягивает их на острый нос. – Ага, – Рома выдыхает дым. – музыка, бля. Знаешь, я ради этого бы еще притащил. Сто раз. – Не надо, – Антон прижимает ладони к ушам. Ну, своим, человеческим. До тех, что на макушке – тянуться долго. Да и неудобно. – у меня все дрожит. – Потому что кайф. Потому что ты жрешь то, что тебе положено. Понял? – Пятифан выбрасывает бычок аккурат в распоротый живот восьмилетнего пацана с выжратыми органами. – Ну-ка, покажи зубки. – Большой палец правой руки перемещается на вяжущие губы, пачкается в гранатовой жиже, давит на нижнюю и заставляет Петрова покорно открыть рот. – То-то же. Смотри какие клычки. Никакие твои чаи с Олей не заменят этого. Ты создан быть голодным. Петров поднимает взгляд. У него губа треснута, но под чужой кровью собственную не видно. – Ты не боишься меня? – А должен? – Рома выгибает бровь и отпускает чужой подбородок. Антон мешкается, ведет шерстяным ушком, но мысли сбивает протянутый Пятифаном платок, стирающий бордовую грязь с фарфоровой кожи. Движение почти интимное, домашнее. Почти смешное, если бы не ободранные стены, тело, еще теплое, и что-то хлюпающее под кедами. – Давай, пойдем, – Рома поднимает его. – надо смыть с тебя это. А потом… я тебе нового найду. Ну, или новую. Понравится. Помолчит. Или поплачет, если хочешь. Ты привыкнешь. У тебя это природой заложено, Тош. Антон держится за него как за последнее спасение чтобы не сойти с ума. У Петрова в глазах – отчаяние и предвкушение. Страх и возбуждение. Где-то в мертвой тишине, среди липкой ночи рождается новая форма любви.