Дефект Шрёдингера

«Интуиция — не пустяк. Это обработка данных столь быстрая, что разум её не воспринимает»

© Шерлок. BBC

      Мин Юнги абсолютно всегда носит классический костюм, курит в кабинете и не ест сутками, если дело особенно занятное. Он мог бы стать первоклассным убийцей, не оставляющим ни единого следа, умелым взломщиком или гениальным маньяком, который никогда не окажется за решёткой, но нет. В данных обстоятельствах он всего лишь действующий инспектор, руководящий группой второго полицейского участка, и ненавидящий тот факт, что вот уже больше месяца не появляется никого серьёзнее, чем парень, методично грабящий автоматы со снэками.       — После дождя город полон трупов, — низкий голос мужчины отдаёт хрипотцой, что можно было бы списать на обычную простуду. Сам он разглядывает обложку Ремарка, но его взгляд кажется расплывчатым, мутным и несфокусированным на конкретном объекте, будто Мин смотрит сквозь книгу. — Трупов улиток. Всего лишь улиток…       Уныние.       Раздражение.       Ему хочется чего-то нового, какой-то невообразимо сложной загадки, над которой он будет нависать сутки напролёт. Все чувства внутри обостряются, мужчина становится чрезмерно внимателен к случайным окружающим деталям, будто каждая имеет скрытый смысл. Будто даже «Чёрный обелиск» в его руке — особенный.       Юнги хмурится, слегка прищуривается, поджимает губы и через нос выдыхает сигаретный дым. Голова раздражающе пуста. Нет никаких идей. Механизмы и шестерёнки изрядно покрылись пылью, замерли, вовсе перестали двигаться. Мина это бесит. Он не привык отдыхать или давать себе поблажки. Без работы ему ни вздохнуть, ни сосредоточиться, ни расслабиться под давящим напряжением очередного дела. Нужна головоломка, новое громкое преступление, которое повергнет разум и тело в хаос, умопомрачительный экстаз, возможный лишь от непрерывной работы. Юнги жизненно необходим человек, прогнивший настолько, чтобы совершить нечто действительно мерзкое, но восхитительное, что-то, что заинтересует инспектора.       Стоя перед окном, по которому вот уже более часа бьют дождевые капли, мужчина сжимает в одной руке книгу, а в другой тлеющую сигарету, пытаясь достаточно вслушаться в шум ливня, чтобы хоть немного абстрагироваться. Сознание цепляется за бледную обложку старого тома, из-за чего возникают мысли лишь о давно изученном сюжете. Глупости, что должны бы расслаблять, на самом деле только усиливают гнев, вызванный ощущением вязкой бессмысленности дней. Подобная предсказуемость, однотипность, нелепость удручают, превращают существование в ничто, а его самого в безликий кусок плоти, которым, по факту, является каждый, просто старается отрицать.       После того, как помещение озаряет вспышка молнии, Юнги поднимает свой взгляд чуть выше, рассматривает воду, стекающую по стеклу. Капли одна за одной сползают вниз, сталкиваются, формируются в наиболее объёмные сгустки, очерчивают прозрачную поверхность неровными линиями, задерживают на себе миниатюрные отражения кабинета, а потом падают на оконную раму, соединяются с остальной водой, становясь частью холодных ручьёв, сливающихся с карнизов прямиком на асфальт. Их убогое, лишённое неординарности существование смешит Мина, хотя внешне тот выглядит скупо на эмоции, даже не хмыкает и не улыбается уголком губ. Он просто неподвижно стоит напротив окна, будучи поглощённым шелестящим шумом ливня.       — Совсем измельчал преступный элемент. На улицах тихо, спокойно, — устало тянет мужчина, опустивший голову на плечо Юнги, упираясь в него щекой. — Какое гадство…       Инспектор бы вздрогнул из-за резкого вторжения в своё личное пространство, возможно, даже применил бы силу, однако, к этому конкретному человеку он наиболее лоялен. Юнги безучастно ведёт взглядом по оконной раме, вдыхая запах дешёвого кофе из автомата, исходящий от следователя, стоящего позади. Нервозность и напряжение немного отпускают, позволяя мужчине слегка успокоиться, а также ослабить хватку, которой он сжимает в руке книгу. Присутствие Чона всегда влияет на него чуть ли не лечебно, мысли приходят в порядок, хотя раздражительность из-за долгого отсутствия должной работы не ослабевает, она ведь где-то намного глубже — у центральных двигателей сознания, если рассматривать его со стороны механизма. Вздохнув, Юнги плечом чувствует улыбку Хосока, прикоснувшегося кончиком носа к шее руководителя. В данном жесте казалось бы нет ничего особенного или впечатляющего, но всё же он ощущается как-то интимно.       — Ты ведь именно об этом думал сейчас, да?       Инспектор фыркает в ответ на ехидное замечание, прозвучавшее слишком уж воодушевлённо, будто, в зависимости от того, угадал Хосок или нет, он может получить поощрение.       — Просто как-то всё удручает.       — Оу, так тебе скучно! Боже, знаешь, будь на твоём месте кто-то другой, я бы предложил сходить в бар или бильярд, — с нежной усмешкой на лице произносит Хосок, всё ещё прижимаясь к спине Мина, но уже по-собственнически обхватив его талию руками, приобнимая, — но, раз уж речь о тебе… Мы, как бы, находимся в полицейском участке, да и в принципе не должны так говорить, но, не волнуйся, скоро обязательно что-нибудь подвернётся. Какое-нибудь славное, замысловатое ограбление или убийство, например.       Удар грома заполняет собой кабинет.       — Скорее бы… Я его жду, — почти шёпотом выдаёт Юнги, после чего поднимает ладонь с сигаретой, подносит её к губам, делает затяжку, а потом немного опускает голову чуть влево, опираясь на затылок следователя.       Кабинет Мин Юнги — небольшое, тёмное помещение, оформленное в выдержанных классических тонах, в центре которого на полу лежит светло-серый ковёр, справа от входной двери у стены расположен диван, отделанный чёрной кожей, и два стеллажа по бокам от него, а слева широкий компьютерный стол, позади которого стоит длинный шкаф, на полках его лежат папки с физической документацией, пара полок же заставлена любимыми книгами инспектора. В комнате зависла сигаретная горечь, томный, почти неуловимый аромат одеколона, запах сырости и дождя, просачивающийся внутрь через приоткрытое сверху окно. Рассеянный свет настольной лампы расползается от пола на стены, лишь слегка касаясь потолка. Между раскатами грома и шипением тлеющей сигареты прослушивается лёгкий гул работающего компьютера, где на экране открыта вкладка с отправленным рапортом о поимке воришки шоколадных батончиков из автомата.       Рабочий день почти закончен.       Из всего отдела в здании только Юнги, Хосок, охранник и судмедэксперт на втором этаже, дежурящий в морге в ночную смену, остальные либо уже дома, либо в патруле. Монотонно, устало тянутся последние минуты, которые инспектор обязан оставаться на рабочем месте. Тело уже обмякло в крепких, тёплых руках Хосока, но в противовес этому оно абсолютно полностью взвинчено, напряженно, как будто готово в любой момент вынудить Мина на стремительный бег.       Данное состояние похоже на то, как если бы мужчина действительно являлся роботом, которым многие его считают, стоял бы на подзарядке много дней, после отключения от которой мог бы броситься выполнять несколько десятков задач одновременно. Потенциал его организма и ментальной составляющей, подавляемые внутри, разрывают, обжигают внутренние органы, скручивают всё его существо, превращая костные и мышечные ткани в кровавое месиво.       Бесцельно проживая последние пять недель, Юнги достиг пика своего негодования в отношении окружающего мира. Он буквально готов взорваться, а коллеги это замечают и отпускают шутки о том, что однажды они все будут работать над делом о маньяке, роль которого достанется их начальнику. Можно было бы рассмеяться или разозлиться в ответ, но Мин предпочитает игнорировать, поскольку делать акцент на чём-то столь незначительном — для него слишком утомительно. Он тридцать два года слышит невообразимое количество завистливых, мерзких, глупых, пустых комментариев о себе от посторонних, что уже свыкся. Нравиться всем и каждому невозможно, а вот вызывать раздражение у абсолютно любого человека, которого не устраивает то, что, по вашему объёктивному мнению, он — полный идиот, видимо, более чем выполнимо. Жить среди кретинов и олухов Юнги привык, ведь нет ничего странного в том, что все, кроме него самого, идиоты. Даже занимающая пост в Минобороны сестра — дура, в понимании инспектора.       Сквозь призму пронизывающего взгляда Юнги мир выглядит примитивно, убого, и разбавляют эту серость лишь грязные ублюдки, возомнившие себя настолько выше других, что решают, будто могут отбирать чужие жизни. Их собственная мораль уникальна, омерзительно-великолепна, а принципы, как и стиль мышления, восхитительны.       Стоя в своём кабинете, будучи обнятым любимым мужчиной, размышляя о маньяках, как о творцах, Мин на секунду задумывается, что это, возможно, странно. Хотя, быть любимым кем-то тоже не из самого собой разумеющегося, особенно для такого человека, как Юнги.       — Будем ужинать?       — Если под ужином подразумевается тарелка риса и тушёная с овощами свинина, которую ты будешь есть, пока я рефлексирую над бокалом вина, то да, разумеется.       Из-за их положения, стоя спиной к Хосоку, мужчина не видит его лица, но, досконально зная самого Чона, верно предполагает, что сейчас тот раздражённо закатывает глаза.       — Знаешь, — хмурится следователь, — иногда мне хочется привязать тебя к стулу и насильно кормить хотя бы две недели кряду.       — Иногда?       — Окей, всегда.       — Ты звучишь так, словно намекаешь на то, чтобы я завёл на тебя дело.       Насмешливый тон Юнги, очевидно поддевающего Хосока, одновременно и нервирует, и расслабляет мужчину, ведь, в силу застоя на работе, такое настроение инспектора — редкость.       — Чёрт возьми, я звучу, как законный супруг, который беспокоится о больном желудке и слабом здоровье своего мужа.       — Бога ради, уверяю, объедаться после девяти вечера — куда более губительно для желудка, — Мин кладёт ладонь на тёмные волосы супруга, ласково треплет их, слегка оборачиваясь, чтобы играючи потереться кончиком носа о его щёку.       Мягкие черты характера, проявления очевидной нежности и то, насколько мил Юнги, с годами раскрывается в нём всё больше. Хосок, даже будучи уже мужем инспектора, до сих пор пребывает в некоем подвешенном состоянии, каждый раз оказываясь неготовым к ласке со стороны мужчины, которую тот проявляет так, словно она его ничуть не смущает. Что понятно, ведь Мин слишком высоко находится над человеческими страстями. Многие так думают, да и от правды данное умозаключение недалеко.       Тяжело выдохнув, Чон на несколько секунд крепче сжимает супруга в объятиях, а потом отпускает его, делает шаг назад, разворачивается к двери и, сдерживая свои неуместные порывы, проводит ладонью по лицу, лишь бы остыть. Согнать с себя колющее под рёбрами, нарастающее возбуждение — трудно, однако он не подросток какой, поэтому стыдно вот так выставлять напоказ неприглядные свои стороны, даже если Юнги уже все их давно изучил.       — Можешь пока прогреть машину. Я приду через шесть минут.       Хосок, ухватившись за дверную ручку, оборачивается головой слегка назад, смотря на мужчину через своё правое плечо.       — Ключи у тебя.       Самодовольство и ехидство смешиваются на лице инспектора в неопределённую, но раздражающую эмоцию. Мин откровенно издевается над подчинённым, при этом закатывая глаза и фыркая так, словно разочарован в следователе.       — Они в уборной.       — Что? Что ключи от машины там делают?       — Оставил, когда все остальные ушли. Никто бы не украл ключи. Мы же в полицейском участке, — Юнги пожимает плечами.       — Я спросил не это, — качает головой Хосок. — Почему они там?       — Возможно, я предвидел, что ты, как обычно, придёшь ко мне в кабинет, когда все уйдут, а после пойдёшь в уборную, так что решил оставить их там, чтобы ты смог оттуда сразу пойти к машине, а не ждать, пока я схожу за своим пальто, где те всегда лежат.       — Хорошо, это понятно. Но с чего ты взял, что я пойду в уборную?       В ответ Юнги лишь многозначительно приподнимает правую бровь, скользит взглядом вниз, останавливаясь на брюках мужа, тем самым вынуждая того покраснеть.       — Вот чёрт… Я настолько предсказуем?       Получив в ответ усмешку супруга, Хосок быстро удаляется, смущённо улыбаясь из-за чувства уязвлённости и неловкости. Он уже привык к подобному, ведь его инспектор — гений, но предугадать, что Чон пойдёт дрочить в отделении аж за два часа до, а может и раньше — по-сути издёвка, игра. Юнги обожает позёрствовать, демонстрировать свои выдающиеся способности там, где это, по факту, не требуется. Слабость гениев — нужда в признании. А ещё, вероятно, Мин отчасти ребячлив, что следует из его подтруниваний, которые на себе испытывает не только Хо, но и весь отдел вместе с остальными сотрудниками в здании.       Смешно.       Почти нелепо.       Однако, без таких его заскоков Хосоку было бы скучно.       Новая волна смущения накрывает вновь, когда следователь открывает дверь в кабинке уборной. Прямо перед ним, на сливном бачке, лежит связка ключей с забавным брелком, привезённым в качестве сувенира на память, после медового месяца в Риме. Они поехали туда, потому что Чон — фанат серии книг и фильмов «Ангелы и демоны» и «Код Да Винчи» с Томом Хэнксом, а для Юнги, в общей сложности, было неважно место, где он пробудет вместе с мужем. С металлического кольца свисает прямоугольный значок с миниатюрной фотографией молодожёнов, стоящих перед Ватиканом, где Хосок улыбается, словно идиот, а Мин хмурится, пряча от солнца глаза и лицо под козырьком кепки. Следователь заходит в кабинку, берёт в руку ключи и, мягко усмехнувшись, рассматривает фото, а потом с неким осуждением опускает взгляд на собственный возбуждённый член, давящий на брюки через ткань нижнего белья.       Расстегнув ремень и молнию, приспустив брюки вместе с резинкой белья, Чон мастурбирует, с закрытыми глазами проигрывая моменты с обнажённым Юнги. И вдруг, когда в голове неожиданно всплывает пояснительный монолог инспектора о причине нахождения ключей в уборной, Хосок тут же вспоминает, что перед выходом из кабинета видел его пальто там, на вешалке. Не нужно было Мину идти куда-то далеко за ними, он просто подшутил над мужем. Снова.       — Невыносимый, — низким, возбуждённым голосом бросает Чон, сжимая член в ладони и всё ещё представляя голую задницу мужа.

***

      Свет уличных фонарей и огни вывесок мелькают в окнах автомобиля. По радио крутят вечерний плейлист, который Хосок обожает, в то время как Юнги предпочитает что-то менее агрессивное, чем современная попса, однако терпит, а точнее абстрагируется, уходя в свои мысли. Прохладный ветер врывается в салон через опущенное стекло, треплет тёмные волосы, касается ресниц, остужает кожу лица, разморённую духотой в кабинете. Чувство усталости растекается по всему телу мягким теплом, вынуждая испытывать непреодолимое желание лениво валяться на диване и пить любимое вино по приезде домой.       — Нужно купить штопор, — резко бросает Юнги, продолжая неподвижно лежать в слегла откинутом назад пассажирском кресле.       — У нас ведь есть дома.       Молчание в ответ на слова Хосока поселяет некоторые догадки в голове следователя, но, когда он бросает на мужа беглый взгляд, подмечая его отчуждённый вид, он понимает, что шутку или ожидаемое адекватное пояснение ждать не стоит.       — Что ты с ним сделал? Юнги, я знаю этот твой ход «буду держаться холоднее и отстранённее, чтобы глупый муж ничего не заподозрил». Но я подозреваю, чёрт возьми, что за пропажей штопора кроется нечто, о чём ты не хочешь говорить. Однако, требую объяснений.       — Я его потерял.       — Значит, потерял, — расслабленно хмыкает Чон, выворачивая руль и продолжая внимательно следить за дорогой. — Где? Дальше кухни ни ты, ни я с ним не выходим. Вряд ли такой исключительный человек, как инспектор Мин, смог потерять штопор среди ящиков и шкафов.       Спокойная рассудительность в сочетании с усмешкой на губах Хосока моментально раздражают уязвлённого Мина. Мужчина дёргает плечами, фыркнув:       — Он упал в канализационный люк у склада, где мы брали банду «Пауков».       — Ты взял штопор на дело? С перестрелкой? Зачем? И, что важнее, это было три чёртовых месяца назад, Юнги… Стоп, — обеспокоенный, возмущённый тон сменяется смехом. — Так вот почему ты не пил дома вино всё это время!       За возгласами и хохотом Чона следует молчание абсолютно оскорблённого инспектора. Он даже отворачивается к двери, продолжая сидеть в таком положении, пока Хосок ведёт машину к круглосуточному супермаркету. Пять лет назад мужчина бы взволновался, начал бы пытаться извиниться, но сейчас, запомнив, что такое поведение супруга — лишь его способ не раздувать большую ссору, Хосок сосредоточенно вглядывается в мокрый асфальт, по которому скользят вспышки разноцветных огней. Дождь заканчивается. Капли постепенно всё реже бьют в лобовое стекло. Тучи, обширными комьями покрывшие небо, плавно несутся, подгоняемые ветром, и из-за них наконец-то виднеется луна. Её холодное тусклое свечение ложится на город тонкой вуалью, будто пытаясь прикрыть все мерзкие уголки, замаскировать пешеходные тропы, превратившиеся в участки со сгустками глины, грязи и влажной земли. В одночасье всё становится каким-то чарующим, почти красивым. Чон даже больше опускает стекло в своём окне, чтобы запах позднего вечера, отдающий бензином, сигаретами, сыростью и холодом отчётливие коснулся его.       Сделав последний поворот, автомобиль сбавляет ход, ведомый умелыми руками и плавно останавливается на парковочном месте, после чего Чон вынимает ключ, заглушая двигатель.       Мужчина бросает взгляд на Юнги, когда тот выходит из салона, но до сих пор продолжает молчать. Хосоку хочется закатить глаза, однако возникает идея куда более действенная, чем пассивная поддержка негативной атмосферы. Хмыкнув и заблокировав авто, Чон догоняет мужа, уже подходящего к дверям магазина, и, заставая врасплох, вдруг кладёт ладонь на упругие ягодицы Юнги, а голову ему на левое плечо, тем самым как бы приобнимая и лапая одновременно. Они проходят в таком положении до самого отдела кухонной утвари, пока инспектор не останавливается напротив стеллажа с лопатками, венчиками и, собственно, штопорами.       — Прекрати, — бросает Мин, даже не смотря на супруга.       Чон на это лишь удовлетворённо улыбается и чуть настойчивее сжимает пальцами округлую половинку.       — Вообще-то, в данную минуту, я мирюсь с тобой.       — Нет, ты трогаешь мой зад.       — Что ж, если тебе нравится, то поставленная цель достигнута, — произносит Хосок, переходя с радостного тембра на интимный шёпот, которым тут же касается уха инспектора. — Ведь нравится?       Мин, кажется, совсем не реагирует на провокации, однако его собственное тело выдаёт очаровательные эмоции, выступившие явным розоватым оттенком на верхушках ушей. Иметь возможность наблюдать, как человек, всегда сдержанный, живущий одной лишь работой, вот так легко позволяет увидеть другие свои, диаметрально противоположные привычным, стороны — словно десерт, доступный только для Хосока. Он откровенно наслаждается тем, как Юнги продолжает усердно делать вид, будто кухонные принадлежности интересуют его больше, чем безымянный палец супруга, ласкающий через складку брюк, проходящую ровно между двумя ягодицами. К сожалению следователя, остаются несчастные пятнадцать минут, прежде чем продажа алкоголя будет запрещена на сегодня. Чон убирает руку, и Мин уже успевает расслабиться, но мужчина неожиданно звонко шлёпает его.       — Я за пивом. Встретимся у кассы.       Его будничный тон вызывает у Юнги смешок. И хотя он вполне мог возмутиться, инспектор лишь незаметно улыбается, слегка приподнимая уголки губ, рассматривает имеющийся выбор штопоров, уже ощущая на языке призрачный вкус обожаемого алкоголя. Спустя миг игривые искры в глазах исчезают и взгляд мужчины становится задумчивым, действительно вовлечённым в процесс выбора. Хочется и сэкономить, и учесть удобство использования данного предмета, ведь, вопреки свадебным клятвам, Хосок не всегда находится рядом, так что иногда Юнги приходится самому откупоривать бутылки. Рассматривая автоматический штопор инспектор думает, что этот будет удобнее для него, учитывая полное отсутствие желания тратить силы ещё и на вскрытие бутылок. Однако обычный, тот, что конструкцией напоминает человечка, раскинувшего руки, привлекает больше, поскольку он и удобен, и, когда мужчина попросит воспользоваться им супруга, тот по-прежнему будет прилагать хотя бы какие-то усилия. Эта малозначительная мелочь, что Хосок романтично помогает Мину в распитии вина, с определённого момента их совместной жизни стала чем-то очень особенным. Сравнима она, пожалуй, с тем, как мужчины приоткрывают двери авто для дам и подают им руку — галантный жест, который отзывается в груди исключительным теплом.       Поймав себя на рассуждении о романтических глупостях, Юнги уже собирается посмеяться над сами собой, но входящий звонок отвлекает его. Инспектор вынимает телефон из внутреннего кармана пиджака, с секунду изучает подпись того, кто звонит ему в столь позднее время, а потом всё же принимает вызов.       — Добрый вечер, Мин-щи, прошу прощения, что звоню в нерабочее время, но дело очень срочное, — сразу же начинает тараторить парень. — До следователя Чона я не смог дозвониться, к сожалению, поэтому вынужден обратиться напрямую к вам…       Вздох Мина прерывает спешное повествование.       — Ближе к сути, Чимин.       — Убийство, Юнги-щи, жестокое. Вызывают именно следователя Чона, — Пак ненадолго мешкает, ощущая некую заминку, поскольку, будучи помощником инспектора, прекрасно понимает, что последует далее. Он вздыхает. — Адрес прислать вам, верно?       — Да, мне. Скоро будем.       Мин быстро сбрасывает вызов. Руки его дрожат, а по всему телу пробегает трепетное волнение. Кровь закипает.       Бросив штопор на прилавок, мужчина почти бежит в отдел с алкоголем, где сейчас Хосок расслабленно укладывает банки в пластиковую корзину.

***

      Буквально всё время, которое они едут к месту преступления, Чон без стеснения сокрушается, что не успел оплатить своё пиво. Внутри себя он, конечно, раздражён больше не этим фактом, а тем, что возможный секс сорвался, так и не став даже намёком. А ещё по правую сторону от него сидит Юнги, который откровенно счастлив: инспектор взволнованно подёргивает коленом, тихо хихикает, нетерпеливо ёрзает на кресле. Перспектива нового, долгожданного дела слишком сладка, желанна. В кончиках пальцев покалывает от одного только осознания, что уже совсем скоро мужчина сможет окунуться в своё привычное состояние. Адреналиновая зависимость ли, или же просто неадекватная тяга к опасностям — назвать можно как угодно, суть останется одна. Прямо сейчас, в эту самую секунду, каждой мышцей, каждой чешуйкой кожи Юнги наслаждается трепетным столкновением с тем, что минутами ранее его помощник назвал «жестоким убийством». Кто-то умер — печально, конечно, но для кого-то столь отрешённого от привычной картины мира, его этики и морали, если человек мёртв — он мёртв, остаётся лишь понять почему.       Машина останавливается на парковке возле секс-шопа с провокационно пёстрой вывеской, горящей самым пошлым во вселенной оттенком розового. Хосок щурится, когда выходит из салона и ощущает, как неприятный свет бьёт по глазам. Мин же, подобно ребёнку наконец приехавшему на долгожданный праздник, воодушевлённо выбегает из автомобиля, проходит прямиком к месту преступления. В груди сладко сжимаются лёгкие, стоит лишь лёгкому запаху крови коснуться рецепторов. Протиснувшись между зеваками и проигнорировав коллег, инспектор проходит под ограждающей лентой, стремительными широкими шагами проходится от тротуара до узкого проулка и, подняв голову вверх, вздрагивает.       Лунный свет протискивается сквозь более высокие дома позади, ложится на влажные электрические провода, прыгает между ступенями пожарных лестниц, дотрагивается до тёмных волос. Дождевая влага лишь слегка виднеется на смуглой коже, редкие капли застыли на ней, задержались у шарнирных марионеточных суставов, выполненных, очевидно, из дерева и заменяющих когда-то настоящие суставы. Бледная кровь, смешавшаяся с водой, стекает с соединительных механизмов, вкрученных в мягкие ткани девушки. Тонкими полосами, будто трещины на хрупком фарфоре, та очерчивает её тело, скользя вниз по гладкой коже узкой талии к длинным ногам и, прокатываясь по подошве ступней, капает прямо с миниатюрных пальцев.       Поза девушки неестественная. Прямая осанка, ровно свисающая левая нога, тогда как правая слегка согнута, а её ступня отведена назад. Правая рука вытянута чуть вперёд, левая же придерживает ту запястьем, однако искусственным механизмом сгиба прижата к торсу. Жертва будто бы застыла в горделивой позе, держа в ладони нечто напоминающее поводок, который крепится к голове свиньи, подвешенной в метре прямо напротив убитой.       Своеобразная демонстрация миниатюры кукольного спектакля-постановки.       Находясь на высоте четвёртого этажа, тело закреплено тросами, с одной стороны привязанными к балке, перекинутой между пожарными лестницами, а с другой — к металлическим кольцам, также вкрученным в руки и ноги девушки, что служат для совершения движений, как у марионеток. Это абсолютно нагое тело, распиленное и собранное в десяти основных местах сгибов, выглядит по-настоящему аморально и жутко, но и восхитительно с точки зрения чего-то близкого к высокому искусству.       У Юнги дух захватывает.       Столько непростительной жестокости, вычурной показушности, художественной точности… Сотворивший это — однозначно тот самый обезумевший гений, которого так ждал встретить Мин. И первое впечатление, призванное составить выводы для постройки фундамента дальнейших умозаключений — превосходно в своём высокопарном порыве.       — После такого одним пивом не обойдёшься. Вискаря бы, — хрипловато произносит Хосок, всей своей пятернёр задумчиво почёсывая подбородок.       — Даже реквизит добавил, — игнорируя высказывание следователя, с восхищённой усмешкой выдаёт Мин, неотрывно изучая жертву, повисшую над ними, — потрясающее чувство деталей. Стремление к сохранению художественной достоверности. Практически идеальная копия.       Чон в ответ хмыкает. Инспектор уже в начальной стадии вовлечённости в дело, а это не может не вызывать некое воодушевление, хотя интуиция подсказывает, что такая реакция Юнги ничего хорошего не означает. Как минимум — для всего отдела расследований, и как максимум — для следующей вероятной жертвы.       — Как думаешь, мастер или показушник?       — Очевидно же!       Простой уточняющий вопрос тянет за собой очередную перепалку, наблюдая за которой со стороны, Чимин думает лишь о том, что инсталляции этого скверного самаритянина, подарившего новое дело их чрезмерно увлекающемуся инспектору, будут ещё очень долго сниться впечатлительному парню со слабым желудком. Вновь подняв взгляд на тело, Пак ругает себя за данное действие тут же, когда, согнувшись пополам, снова блюёт, пачкая новые лакированные туфли.