Дочь соукоку

Чуя старается вести себя спокойно и не подавать виду при дочери, лишь изредка косясь на бинты Дазая, торчащие из под лонгслива. Игра в монополию - это всегда нервотрепка, а в семье, где двое из трёх холерики, вообще резня. — Не покупай! Я почти собрала четыре улицы!!! — Мико негодует на Осаму, яростно размахивая руками. — Покупаю. Чуя, разменяй пожалуйста. — Протигявает вальяжно игрушечную купюру банкиру, держа холодное выражение лица. — Папа! Ты специально? Ты совсем офигел?! — Мико, учись двум вещам: проигрывать и следить за языком когда общаешься с родителями. — Чуя закатывает глаза, протягивая мужу сдачу. — Да он специально, чтоб меня побесить! — Девочка встает и скрещивает руки на груди. — Успокойся, это игра, мы не союзники. — Осаму улыбается, тыкает Мико пальцем в плечо. — Отвали! — Она швыряет всё игровое поле вверх: летят карты, фигурки, деньги, пока девочка психованно движется в свою комнату. Чуя спокоен, его тон до ужаса серьёзен. — Мико Накахара, немедленно вернись и убери здесь все. Дазай выглядит расстроенным. Мико игнорирует, поднимаясь по лестнице. — Это что ещё за выходки? Если ты так неадекватно реагируешь, мы играть больше с тобой ни во что не будем! — Идите в задницу со своими играми! — Заплаканный детский голос и громкое закрытие двери. Осаму начинает убираться. — Нет, это дело принципа, убрать должна она. Иди спи. — Чуя направляется на второй этаж. Он на взводе. — Да я сам уберу, оставь её. У неё был тяжелый день. — Дазай берет мужа за плечо в попытке остановить. — Я сказал не убирать. Иди. СПИ! — Чуя одергивает руку и заходит в комнату Мико. — Закрыто! Уйди! — Я уйду когда посчитаю нужным, ясно? — Чуя садится на кровать рядом с ребенком, укутанным в одеяло. — Что это сейчас за выходки были? — Ничто. Уходи. Чуя обреченно вздыхает. — Я знаю, что день был тяжелым. У всех он был тяжелый, Мико. Но ты не права. Ты нагрубила ни за что папе, разбросала всё. — Но…— — Сейчас ничего мне не отвечай, я договорю и уйду, а ты покажешь действием, поняла ты меня или нет. Ты должна убрать за собой и извиниться, иначе будем разговаривать с тобой совсем по-другому. — Чуя выходит из комнаты, пока ребёнок не успел ничего ответить. Гордится, что не накричал на выходки, тяжело выдыхает, прислонившись спиной к двери. Предстоит разговор с ещё одним ребенком, только более глупым и большим. Осаму меняет постельное белье, когда Чуя заходит в комнату. Накахара хочет сказать так много. Хочет долго ругать, выяснять отношения, учить жизни. Мозгом хочет. Но сердцем так сильно устал. И телом, честно говоря, тоже. То, что Осаму спустя десяток лет снова порезал себя, ощущается предательством. Чуя столько сделал, чтобы муж перестал этим заниматься, и вот снова. Когда уже даже бинты были сняты. Сейчас снова появились на левой руке. На все предплечье. Дазай заканчивает, плюхается на кровать и выжидающе смотрит на Чую, который все еще стоит в дверях. — У меня нет сил, клянусь, я просто в гневе. — Чуя сдается, садится на край кровати спиной к Осаму, ставит локти на свои ноги зарывается пальцами в свои волосы, опустив голову. — Ты же сам знаешь, да? Мне нет смысла объясняться? — Хотя бы попытайся. — Чуя оборачивается на виноватую мордашку. — Голоса. — Дазай отводит взгляд. — Голоса вернулись. Поэтому пил. Когда вы уехали, я ещё час лежал и просто рыдал, на пьяную голову мне казалось, что вы уехали навсегда. Начал названивать. Загнался. Потом… все как в тумане. Помню только как убирал последствия и ездил за подарком и цветами, как ждал вас. — Не ври, ты все помнишь. Рассказывай. — Чуя поворачивается к нему, берет за руку. Все ещё осуждает и злится, но раздражения во взгляде уже нет. — Взял лезвия, начал вести вдоль. Понял, что творю, перевязал, начал трезветь. Выбросил нахуй весь алкоголь. Чуя тяжело вздыхает. Пытается держаться. Молчит. — Т-ты… — Он поднимает лонгслив Осаму, смотрит на бинты, голос ломается. Вообще все ломается. Неконтролируемый поток слез, сопровождаемый тихим, хриплым, низким всхлипом. Дазай хочет провалиться. Ему так ужасно стыдно. Он валит мужа к себе на грудь, крепко обнимает. — Прости меня, я клянусь, что такого не повторится. Я правда сделал так много дерьма в жизни, но это последний раз, когда я тебя раню. Я обещаю. — В который раз ты так говоришь? — Чуя не может успокоиться. Всё, что навалилось, выливается прямо сейчас. — В тысячный. И в последний. Я записался на прием во вторник. Два стука в дверь, Мико заходит в комнату. — Я все прибрала, Простите пожалуйста… Вы чего? Папа, ты плачешь? — Она подбегает к кровати и забирается на неё, взяв Чую за плечо. — Нет-нет, все в порядке, правда… — Он поднимается в сидячее положение, гладит Мико по плечу, а потом не выдерживает: снова разразился слезами. Мико крепко обнимает Чую. Осаму крепко обнимает их обоих. И это… целебно. Чуя успокаивается через минуту. — Беги спать, булка. Молодец, что убрала все, мы не злимся. — Чуя гладит ребёнка по голове, грустно улыбаясь и вытирая слёзы. — Хорошо… папа, не плачь никогда, пожалуйста! И ты тоже, папа! — Она сама расплакалась, пока они обнимались, и отцы замечают это только сейчас, когда она шмыгает и вытирает слёзы. — Мико… ну ты чего… — Дазай вытирает её слёзы, целует в лоб. — Семья, — Чуя протягивает мизинчик. — Вы должны понимать, что даже если мы ссоримся, мы не перестаём быть семьей. Мико и Осаму переглядываются. — Конечно! — Дазай тоже протягивает мизинчик. Мико повторяет за ними. Пожав мизинчики, они пожелали дочери спокойной ночи и сами улеглись наконец в кровати. — … на какой ты там приём записался? — Чуя вспоминает разговор до прихода Мико, поворачивается к Дазаю. — На который ты просил меня записаться пятнадцать лет. — …к психологу? — Да. — Ты серьёзно? — Чуя подскакивает, засветившись, затем обнимает мужа так крепко, как это возможно. Осаму усмехается, поглаживая любимого по спине и укрывая одеялом. — Так вот сколько времени нужно на то, чтобы тебя на что-то уговорить. — Нет, просто я уже взрослый человек, который должен решать проблемы, а не забивать на них. — Да неужели. — Чуя целует его в щеку, отстраняясь и смотря глубоко в глаза. Осаму смотрит точно также. Чуя вспоминает про сегодняшнее предложение Босса. Чуть тускнеет, но не находит в себе сил рассказывать об этом. Ложится на грудь мужа и наконец засыпает.