Травы, цветы и западня для ведьмы...

— Эрик, смотри не забегай далеко в лес! — донеслось до него с порога материнское предостережение. — Хорошо, мам! — отозвался мальчик, уже углубляясь в чащу и не удосужившись обернуться. Не так давно отец смастерил ему личную, большую корзину. Личную! Эрик жаждал сделать ее сам, не раз зачарованно наблюдая за ловкими руками отца, управляющимися с лозой и молодыми ивовыми прутьями. Не только наблюдал, но и помогал, между прочим! Но его самостоятельных сил хватило лишь на плетеную игрушечную ложку, которая грозилась рассыпаться, не укрепи ее отец. Сестра долго потешалась над этим чудом, напоминающим гусиную голову. — Вернусь до заката! — крикнул мальчик матери напоследок. В глубокой корзине покоились походный нож и старый, детский деревянный меч. Разумеется, он взял его не для игр – да и с кем играть? С лесными зверями в прятки? Этим они с отцом почти каждый день на охоте занимаются. Кочергу ему точно не разрешили бы взять с собой в лес, а длины игрушки вполне хватит, чтобы сбивать трутовики. Именно за грибами и послали мальчишку в лес. В этом не было ничего необычного, если бы не тот факт, что его впервые отпускали одного, без присмотра. Совсем как взрослого! Эрик гордо расправил плечи и углубился в лес, направляясь к своей любимой опушке. Там они всей семьей любили устраивать пикники, располагаясь на зеленой траве, укрытой мягким домашним пледом, и наслаждаясь маминой выпечкой. Родители беседовали о своем, а они с сестрой играли в кораблики, время от времени падая на плед рядом со взрослыми, чтобы перевести дух, и снова пускаясь в погоню друг за другом в своем воображаемом мире. Но помимо живописной красоты, это место славилось как самое грибное во всем лесу. Настоящая находка для грибников и кладезь даров природы. Грибов и съедобных ягод там было настолько много, что хватало на всю деревню. Она была не большой, но и маленькой ее не назовешь; все жители были достаточно добры и хорошо знали друг друга, чтобы доверять. Подходя к опушке, Эрик отбросил все лишние мысли и, взяв нож в правую руку, сосредоточился на самом важном. Грибы.

***

Лес сегодня щедр и благосклонен к Эрику, одаривая его грибами в изобилии. Но тень досады всё же омрачает его настроение. До заката ещё далеко, а лукошко уже полно. Возвращаться домой так рано не хочется – когда ещё выпадет возможность вырваться на волю? И он, не спеша, бредёт вглубь чащи, прокладывая себе путь деревянным мечом. Он не ломает ветви кустов и не калечит юные деревца – нельзя обижать природу. Эрик бережно отводит их в стороны, то пригибая к земле, то приподнимая вверх, словно расступаясь перед лесным владыкой. В одиночестве, любуясь красотой лесной, Эрик вдруг задаётся вопросом: «Почему я раньше этого не замечал?» Гармония, тишина… Кажется, будто лес дышит в унисон с его сердцем. Может, дело в его чересчур шумной и непоседливой натуре? А может, он просто не умел слушать. Слушать тишину. Когда-то давно, услышав это от отца, Эрик лишь усмехнулся, решив, что старик совсем выжил из ума. Но годы шли, и вот он один на один с лесом. Один на один с тишиной. С самим собой. И эта тишина вдруг обернулась для него целым оркестром. Сегодня в её палитре – пастельные тона, а в звучании – громкая, но вместе с тем такая умиротворяющая перебранка лесных обитателей, щебет птиц, звон капель, разбивающихся о нежные листья. Где-то в глубине леса этим капелькам вторят голоса квакающих лягушек. Юркие белки, словно акробаты, перелетают с ветки на ветку, заставляя их трепетать под напором своего веса. Лёгкий ветерок колышет листья, и лес кажется живым, дышащим организмом. Рядом с ним чувствуешь себя маленьким и слабым перед лицом такого величия, такого богатства. В столь юном возрасте познание тишины немного сбивает Эрика с толку, заставляя переосмыслить привычный мир. Он выходит на лесную поляну, которой раньше никогда не видел, и останавливается, чтобы оглядеться. Задрав голову к небу, Эрик замечает, как солнце клонится к закату, уступая место луне. Он уже собирается повернуть домой, как вдруг слышит треск сломанных веток и шорох сухих листьев. Мальчик вздрагивает и испуганно поворачивается на звук. Решив, что это, скорее всего, лесник, он направляется в ту сторону. Перейдя поляну, он останавливается напротив широкого дуба и ставит рядом с ним корзину с грибами. Возле корзины оставляет деревянный меч, заменяя его настоящим ножом. Собравшись с духом, он осторожно обходит дуб, крепко сжимая рукоять ножа, как учил отец, и пряча его за бедром. Будет преувеличением сказать, что он удивился, увидев другого ребенка, которого прежде никогда не встречал в их деревне. Но больше всего его поразило то, что за незнакомцем наблюдает ворона. Чёрная птица заметила его и издала пронзительный крик, от которого Эрик отшатнулся, выдав своё местоположение. Не успев ничего сообразить, Эрик видит, как на него несётся птица с палкой в когтях, и чувствует острую боль в затылке, которая обволакивает и дурманит зрение, заставляя закрыть глаза.

***

Эрик чувствовал, точнее, даже не чувствовал, а скорее осознавал, что лежит на чём-то холодном. У него сильно болела голова, а по телу быстро пробегало нечто неприятное, маленькое и мерзкое. Прикосновения чужих рук к его голове оказались большим сюрпризом, нежели сам факт, что кто-то ползёт по нему. Морщась, Эрик медленно открыл глаза. Перед ним расплылись очертания ночного неба и освещённые луной верхушки деревьев. Немного моргнув, он увидел чёрную движущуюся тень. Живую?! Оно живое! Испугавшись, что это лесной монстр или страшная ведьма, собирающаяся расправиться с ним и принести останки в жертву Сатане, Эрик приготовился кричать... Но внезапно этот силуэт приблизился чуть ближе, и вместо крика из горла вырвался удивлённый выдох... Девочка. Перед ним оказалась девочка. Исключительной красоты девочка. Перед ним, присев на корточки, расположилась девочка – ровесница, с копной длинных, иссиня-черных, словно смоль, волос, ниспадающих с плеч волшебным каскадом. Кожа её, цвета бронзы, манила теплом, а в глубоких черных глазах плескалось неподдельное любопытство, с которым она изучала его голову. Пока она с живым интересом рассматривала, по всей видимости, ушибленное место, его взгляд скользнул с лица девочки на её одежду. Она была облачена во всё черное: просторная рубаха с высоким воротом, скреплённым деревянными клепками, и рукавами, расширяющимися к запястьям. Такого же цвета шаровары дополняли наряд. И, как ни странно, обуви на ней не было, лишь на левой щиколотке красовался тонкий браслет, сплетённый из полевых цветов. Вернув взгляд к её лицу, он заметил, что девочке наскучило рассматривать его голову. Теперь её любопытный взгляд был прикован к его лицу. Легкие кудри, играя, касались его щеки, заставляя невольно поморщиться от щекотки. Девочка явно не обрадовалась его пробуждению: при встрече взгляд её, прежде исполненный любопытства, вдруг омрачился испугом. Эрик вообще-то тоже напуган и поражен ее красотой. Чёрт. Наверное, он выглядит идиотом, растянувшись пластом на земле перед незнакомкой. Они поднялись почти одновременно: он, принимая сидячее положение, оторвался от земли, она же, выпрямляясь из положения на корточках, отступила на пару шагов, словно защищаясь, сжимая кулачки. Потирая ушибленный затылок и морщась от боли, Эрик смог наконец рассмотреть её как следует. Он не ошибся. Девочка действительно выглядела ровесницей, только чуть ниже ростом. Возможно, она из соседней деревни, что за лесом. Но что она здесь делает? — Привет, — вежливо здоровается с ней Эрик, — Ты не местная? Глупый вопрос. Конечно, не местная! Эрик в жизни не видел такой красоты. В их деревне тоже есть девочки, но такой… волшебной… ещё не встречалось. Тишина в ответ немного сбила его с толку. Собеседница лишь сверлила его взглядом, храня партизанское молчание. Эрик пробует ещё раз: — Извини, что напугал. Я не хотел падать, правда, — неловко пробормотал он. — Солнце давно зашло, ты не знаешь? И снова тишина. Эрик чувствует себя ментально беспомощным младенцем. Впервые слова вылетали у него изо рта быстрее, чем он успевал обдумать их. Он давно пытался отучиться от этой дурной привычки – «сначала говорить, потом думать», – но рядом с этой девочкой мозг будто отказывался функционировать. Не то чтобы Эрик никогда не общался с девушками, среди его друзей целых три такие, просто, видимо, он сильно ударился головой и теперь выглядел полным идиотом. — Извини, а как тебя зовут? — он снова попытался наладить контакт, но она лишь нахмурилась. Он, честно говоря, не понимал, что успел натворить, пока лежал без сознания, раз она так упорно отказывается с ним разговаривать. — Девочка, ты меня понимаешь? Может, она говорит на другом языке… — Ты дурак? От неожиданного звука мальчишеского голоса Эрик подпрыгнул, все еще сидя на земле, словно его ударило молнией. Он ошарашенно уставился на «девочку», которая под его пристальным взглядом лишь скрестила руки на груди, злобно сверкая глазами и мило хмуря темные бровки. Девочка оказалась не девочкой. У Эрика начинает болеть голова ещё сильнее обычного. Темные длинные кудри. Красивое, угловатое лицо, невинное и детское. Темная одежда не скрывала худощавые ноги, а расширенные рукава не прикрывали костяшки изящных пальцев. Идеально ровные, без мозолей и грязных ногтей, как у большинства мальчишек из его деревни. Весь его облик дышал невинностью, чистотой души и божественной красотой, готовой расцвести. И эта прекрасная лунная фея, воплощение чистоты, — мальчик? Эрик никогда не был так смущен. — Прости, — вырвалось у него неожиданно. Мальчик, стоявший напротив, немного расслабил свою оборонительную позу, услышав извинения. Его лицо уже не казалось таким хмурым, он слегка наклонил голову набок, лениво глядя на Эрика, и тот в который раз поразился его красоте. Смуглая кожа ничуть не портила его, а наоборот, придавала ему статность. — Так, — проговорил Эрик, все еще не налюбовавшись, — Как тебя зовут? Тишина в ответ на вопрос начала раздражать, но тут из глубины леса донеслись знакомые крики. Повернувшись в ту сторону, Эрик увидел вдали мелькающие огоньки между деревьями и понял, что его ищут. Когда Эрик снова повернулся к смуглому мальчику, того и след простыл, но кое-что другое появилось. Его корзинка с целыми грибами, нож среди них и игрушечный меч, лежащий рядом. Как он мог не заметить их? Были ли они там все это время? Он поднялся с земли, подхватил вещи и пошел на зов, в сторону криков, окликавших его имя. Впервые за несколько лет ему было грустно от того, что его нашли именно сейчас. Хоть это и неправильно, но он был бы не прочь заблудиться еще разок, лишь бы пообщаться с этим странным мальчиком.

***

Дома мать от души наградила его подзатыльниками, отчего голова, несмотря на примочки деревенского лекаря, заболела еще сильнее. Совесть его не сильно грызла за побег, но запрет на посещение леса до самой весны поверг в уныние. До следующей весны! Эрика терзало разочарование. Не столько лес манил его, сколько тот мальчик, которого он там повстречал. Запертый в доме, с тоской наблюдая за лесом, облачающимся в сезонные наряды, он гадал: как скоро они увидятся вновь, и увидятся ли вообще? Кто он, этот лесной мальчик? Далеко ли его дом? Может, стоит обойти окрестные деревни, выведать что-нибудь о прекрасном юноше? Встрепенувшись от собственной смелой мысли, он решил отложить расспросы до следующей встречи и заняться более полезными делами, помочь матери по хозяйству. День сменялся ночью, сезоны кружились в бесконечном танце, природа примеряла то яркие, то приглушенные краски. И вот, наконец, долгожданная весна! Едва из-под растаявшего снега пробились первые ландыши и нежная зелень, Эрик, словно стрела, вылетел из дома в лес. Взяв с собой тот же немудреный набор, за исключением разве что деревянного меча, мальчик смело направился по знакомой тропе, туда, где впервые повстречал таинственного незнакомца. Быстрее, чем в прошлый раз, он добрался до опушки с могучим дубом и присел на ближайший пенек, положив рядом корзинку, в которой поблескивал старый нож. Оперев локти на колени и подперев лицо руками, он принялся ждать.

***

Эрик чувствовал, как дремота липкой паутиной оплетает сознание, грозя утянуть в сон прямо на этом проклятом пеньке, затерянном в богом забытой глуши. Солнце, словно багровая монета, уже катилось за горизонт, и, хотя лес еще купался в золотистых лучах, мальчик нутром чуял – это ненадолго. Он, словно зачарованный истукан, нарезал круги вокруг кряжистого дуба, несколько раз с досадой пнув его узловатые корни. Потом нашел обломок ветки и принялся старательно вырезать ножом подобие копья. Когда поделка сломалась, Эрик с сердцем швырнул ее в кусты. Спустя еще несколько томительных мгновений до его слуха донеслось приглушенное кваканье. Заинтригованный, он двинулся на звук. Некоторое время он зачарованно наблюдал за скользкими амфибиями, пока не протянул руку, чтобы сорвать ромашку, росшую у самой воды. В тот же миг одна из жаб, словно живой изумруд, прыгнула прямо на его ладонь. Эрик взвизгнул, едва не потеряв равновесие, и принялся отряхивать руку, проклиная скользких тварей. Поспешно отступая от пруда, он молил лишь об одном: чтобы его истошный вопль не достиг слуха жителей соседней деревни. Иначе позора не оберешься. Хорошо, что рядом нет сестры – она бы вмиг пристыдила за семерых, не умолкая ни на минуту, пока уши не завянут в трубочку. Когда на макушку шлепнулась сосновая шишка, сорвавшаяся с верхушки дерева, Эрик почувствовал, что чаша терпения переполнена. Взбежав на ненавистный пенек, он заорал во все горло, так что вспорхнули и разлетелись встревоженные птицы: — Ма-альчик! Если ты меня слышишь, покажись! Эхо его крика прокатилось по лесу, затихнув вдали, а он так и остался стоять на пеньке, тяжело дыша и сверкая глазами от ярости. — Трус! – выкрикнул он, захлебываясь от злости. – Ты просто трус! Переведя дух, Эрик вытер рукавом льняной рубахи выступивший на лбу пот. Набрав в грудь воздуха, он уже приготовился вновь сорвать голос, как вдруг в затылок ему прилетела чья-то пятка. — Дурак, — слышит он, знакомое. Эрик, покачнувшись от внезапного толчка, спрыгнул с пенька, чудом сохранив равновесие, и резко обернулся. Пустая лесная чаща встретила его взгляд. Мальчик, ошеломленный, обвел глазами густую опушку, не находя ни единого признака жизни. Он готов был поклясться, что слышал чей-то голос, но разве такое возможно? Врач заверил, что удар был не настолько сильным, чтобы вызывать галлюцинации. «А вдруг все-таки настолько? Вдруг я теперь слышу то, чего нет?» – промелькнуло в голове тревожной мыслью. — Ты еще и слепой, оказывается. Голос снова прозвучал, теперь сверху. Эрик вскинул голову и увидел его – того самого мальчишку, юного и прекрасного, как прежде. Смугляный, он сидел на толстой ветке дуба, беззаботно свесив босые ноги, одетый все в те же черные одежды. Его длинные, заметно отросшие с их первой встречи кудри были заплетены в тугую косу, но непокорные короткие пряди выбились из плетения и мило обрамляли угловатое лицо, придавая прическе небрежную живость. Эта растрепанность ничуть не портила его, а делала лишь краше. Смоляные глаза с озорным блеском смотрели на растерянного Эрика, который все еще не мог отвести от него взгляда. — Я не слепой, — неожиданно для себя произнес Эрик, — и хватит обзывать меня дураком. Мальчик легко качнулся на ветке, так, что у Эрика сердце екнуло от страха, что тот сорвется, но он лишь рассмеялся. — Нет, — непринужденно ответил кудрявый. Эрик непонимающе моргнул. — Что? — спросил он, а когда смысл слов дошел до сознания, нахмурился. — Почему это "нет"? — Потому что ты – дурак, — спокойно пояснил мальчишка. — Пришел сюда непрошеным гостем, орал как резаный, всех птиц и мою ворону распугал. — Он деловито перекинул косу за спину. — Я уж молчу о том, что ты и лягушек своим вторжением обидел. — А… — Эрик не находил слов, чтобы ответить на эти обвинения. Вопросы, касающиеся этого странного мальчика, бурлили в его голове, но он вспомнил о цели своего визита и, собравшись с духом, парировал: — А ты почему не пришел, когда я тебя звал? — Я тебе что, собака, чтобы прибегать по каждому твоему зову? — огрызнулся тот. Эрик в замешательстве уставился на него. Звучало и вправду нелепо. Конечно, он не обязан приходить по первому зову, но… — Нет, — спокойно ответил Эрик. — Ты не собака. Мальчик перестал качать ногами и удивленно произнес: — Ух ты, а ты молодец! — Он коротко свистнул и, лукаво подмигнув, одарил Эрика кокетливой улыбкой. — Приятно удивлен твоей смекалкой. Эрик, стараясь не обращать внимания на сарказм и неожиданный прилив румянца к щекам, продолжил: — Я бы перестал окликать тебя как собаку, — он вернул ему его же улыбку и невинно пожал плечами, — если бы знал твое имя. Смятение на лице мальчишки Эрик счел своей личной победой. Он не только сбил с него наглый тон, но и застал врасплох. — То есть ты пришел в этот лес, провел здесь от обеда почти до позднего полдника лишь ради того, чтобы выяснить имя человека, встреченного тобой еще минувшей весной? Эрик, чувствуя неловкость, переступил с ноги на ногу, а затем, скрестив руки на груди, чтобы скрыть замешательство, кивнул. Мальчик еще с минуту внимательно изучал его, а потом покачал головой. — Ты не дурак, — смиренно признал он. Эрик, чувствуя себя на седьмом небе от счастья, позволил себе довольную улыбку. Мало того, что он застал его врасплох, так еще и покорил своей храбростью и терпеливостью! — Ты просто бесноватый. Эрик, обычно невозмутимый, вскинул руки вверх. — Эй! — обиженно воскликнул он. — Сам такой! Неожиданно мальчик оттолкнулся от шершавой коры и камнем сорвался с ветки. Сердце Эрика на мгновение замерло в груди. Высота была внушительной, но он, словно дитя воздуха, приземлился с грацией кошки, не издав ни звука. Выпрямившись во весь рост, он смело шагнул вперед, и Эрик, завороженный, не отрывал взгляда от каждого его движения. Между ними оставалось не больше шага, и Эрик не мог отвести глаз от этой неземной, почти сказочной красоты, столь редкой и диковинной для его взора. Мальчик протянул руку. На вопросительный взгляд Эрика он демонстративно вздохнул: — Ники меня зовут. Лапу жми и быстро выпаливай своё имя! — важно заявил он. Эрик, очнувшись от оцепенения, пожал протянутую ладонь. — Эрик, — ответил он, невольно ослабляя хватку, пораженный нежностью кожи в своей руке, — Эрик Клозе. — Одного раза достаточно, Эрик, — сухо отрезал Ники и отступил на шаг. Их взгляды встретились впервые без тени враждебности или настороженности. — Ну что, Эрик Клозе, — Ники одарил его улыбкой, озарявшей лицо детским очарованием, с озорными искорками в глазах и ямочками на щеках, — Пойдем. Прогуляемся.

***

Они брели сквозь лес, и Ники, словно проводник в неведомое царство, открывал Эрику уголки, о существовании которых тот и помыслить не мог. Затерянные, нетронутые цивилизацией места дышали первозданной магией. Ни единая травинка не склонилась под тяжестью людской подошвы, ни одна ветвь не хрустнула под небрежным прикосновением, ничто не нарушало девственную чистоту природы. Эрик был настолько потрясен этой невинной красотой, что, отбросив смущение, попросил Ники показать ему еще больше таких сокровенных уголков. — Если ты расскажешь своим людям об этих местах, я никогда больше тебе ничего не покажу, — мальчик метнул в него суровый взгляд, — поклянись, что сбережешь тайну. Эрик поклялся, чувствуя, что ради этого мгновения готов принести любую клятву. В глазах Ники все еще плескалось недоверие, и это было справедливо – они едва знакомы. Но Эрик не собирался предавать его доверие. Если эта неземная красота сохранилась лишь благодаря тому, что о ней ведомо немногим, он не позволит своему языку разрушить эту хрупкую идиллию. И Ники вновь повёл его вглубь леса. Они шли, беседовали, и мальчик делился с ним знаниями, о которых Эрик прежде и не подозревал. Он рассказывал о диковинных цветах, о целебных травах, о зверях, что прячутся от людских глаз. От обилия названий, от этого дурманящего лесного шепота, в голове Эрика зароились мысли, словно в затхлом улье. Каким же Ники был мудрым не по годам! Эрик несколько раз пытался вовлечь его в игру, развеять его серьезность, затеять салки или что-нибудь в этом роде. Но Ники лишь хмурился, закатывал глаза и называл его «ребенком», хотя Эрик подозревал, что тот просто не умеет играть.

***

Они встречались чуть ли не каждый день, и с каждой встречей нить доверия между ними становилась все прочнее. Они делились осколками своих жизней: Эрик рассказывал о своей семье – матери, отце и младшей сестренке, а Ники поначалу был сдержан, предпочитая разговоры на отвлеченные темы. Эрик охотно потакал его молчаливости. Он узнавал Ники по крупицам: тот любил простые ромашки, трогательные фиалки и семена чиа, находил умиротворение в сушеных костях давно ушедших животных, либо оставляя их себе на память, либо предав земле, и безгранично любил свою ворону, считая ее своей домашней питомицей. Его сердце сжималось при виде умирающих животных, страдающих существ. Гниющие раны на коре деревьев отзывались в нем болью, ведь деревья тоже чувствуют. Он искал покоя и гармонии в этом мире. Годы текли рекой. Им исполнилось шестнадцать, и Ники решился доверить Эрику тайну своей семьи. Он долго колебался, терзаемый страхом, что Эрик возненавидит его, не поймет, осудит. Эрик был потрясен этими словами. Столько лет знакомства, и он до сих пор помнил их первую встречу, когда они были детьми. Как что-то могло заставить его осудить Ники? Это казалось невозможным. Он не верил, что в мире существует что-то, способное зародить в нем ненависть к этому юноше. Собравшись с духом, Ники начал свой рассказ, и Эрик наконец понял, от чего тот так долго пытался его предостеречь. Это звучит кошмарно. Матушка Ники была потомственной ведьмой Бруха, которую поймали на родине и чуть не забили камнями до смерти, заподозрив её не только в помощи страждущим, но и в связях с темными силами. В итоге, ее бросили в темницу, полагая, что железо сможет сдержать ее колдовскую мощь. Некий торговец скотом, выкупил изможденную женщину у стражи, обратив ее в рабыню, чтобы та отработала свою цену. Но судьба распорядилась иначе: Лютер, отец Ники, ученый, находившийся в научной экспедиции, узнав о ней, выкупил ее у торговца и привез в свой дом. В его роду были лишь ученые, верящие, что лишь естественные науки способны двигать мир вперед. Ники, рассказывая о своей семье, с горечью признался, что не понимает, что связывает его родителей. Возможно, лишь уступчивость матери, пожертвовавшей свободой, чтобы стать законной женой. Помимо родителей, была еще и золовка, сгинувшая от пьянства, а ее дети, близнецы, что было редкостью в те времена, воспитывались в их доме. Когда Ники заговорил о братьях, Эрик заметил, как в его голосе зазвучала гордость и забота. Разительный контраст с тем, как он говорил о родителях. Слушая Ники, Эрик чувствовал, как в его сердце зарождается ненависть к Лютеру. Его отношение к детям, к родному сыну, к жене, которую он должен был любить, было неприемлемым для порядочного человека. Да и просто для человека. Они сидели на поваленном бревне у пруда. Тишина, прежде дарившая умиротворение, теперь давила на плечи. Ники обхватил себя за ногу, другая беспорядочно подпрыгивала, касаясь земли. Пряди волос рассыпались по спине, более короткие локоны небрежно лежали на плечах. Взгляд его метался по лицу Эрика, выискивая малейшие признаки реакции. Тот, сидя полубоком, хмурясь, задумчиво смотрел на гладь пруда, переваривая услышанное. Он не знал, что сказать Ники, как выразить свои чувства. Но если тот спросит его мнение о родителях, то из его уст не вылетит ни одного доброго слова. – Ты меня ненавидишь? – прошептал Ники так тихо, что Эрик не сразу разобрал слова. – Что? – Меня, – повторил Ники, – ненавидишь? Все, что я наговорил… ненавидишь? – Он нервно накручивал на палец выпавшую из прически прядь. – Я тебе противен? Эрик опешил. Ненавидеть Ники? За что? – Почему ты молчишь?! – требовательно выпалил Ники. Эрик не мог вымолвить ни слова, пораженный внезапным осознанием: кто-то заставил Ники поверить, что его можно возненавидеть? За ошибки, которых он не совершал? За семью, за которую он не в ответе? – Ненавижу, – произнес Эрик, и сердце Ники болезненно оборвалось. – Но… Он не успел договорить. Ники резко вскочил и сорвался с места, исчезая в лесной чаще. Обескураженный внезапной переменой, Эрик вскочил следом. — Ники! Фигура становилась все меньше, заставляя Эрика прибавить шаг. Он чувствовал, что ранил его, но еще не понимал, чем именно. – Ники, постой! – пытался он докричаться. Они миновали поляну, углубляясь в темнеющий лес. Ники лавировал между деревьями, словно призрак, иссиня-черные волосы змеились за ним в беге. Эрик не сбавлял темп. Он уже давно потерял счет тому, в какой части леса они находятся; для него существовал лишь этот ускользающий силуэт, петляющий между стволами. – Да подожди ты! – Эрик задыхался. Ники, казалось, ничуть не утомленный, промчался к старому дубу. Слегка сбавив скорость, Эрик набрал в легкие воздуха и рванулся вперед, срезая угол, чтобы перехватить Ники с другой стороны. – Стой! Он схватил беглеца за руку, грубо разворачивая к себе. Ники попытался вырваться, но хватка Эрика была сильнее. Тогда он просто отвернул лицо, не желая смотреть в глаза. Эрик провел рукой по взъерошенным волосам, пытаясь отдышаться. – Как же ты меня напугал, – прохрипел он. – Почему ты убежал? Ники не отвечал, по-прежнему не поворачиваясь. Эрик собрался с мыслями, пытаясь подобрать нужные слова, но его взгляд замер на их руках. Рука Ники дрожала. Испугавшись, что он слишком сильно сжал ее, Эрик разжал пальцы. Рука Ники замерла на мгновение, а затем он притянул ее к груди, неловко поправляя широкие рукава, скрывая запястье. — Прости, — шепчет Эрик, словно молитву, — прости, пожалуйста, если сможешь… Ники замирает, словно олень, застигнутый врасплох в лесной чаще. Долгая минута тянется, пока он смотрит куда-то сквозь деревья, а затем медленно поворачивается к нему лицом. Увидев покрасневшие от раскаяния глаза Эрика, он готов извиниться снова, захлебываясь виной. — За что ты извиняешься? — удивленно спрашивает Ники, и его голос звучит как колокольчик на ветру. Удивлен? Нет, это Эрик сейчас ошеломлен. Как такое божественное создание снисходит до разговора с таким ничтожеством, как он? — За то, что так грубо схватил тебя. Я причинил тебе боль, — он опускает взгляд, не смея больше смотреть в эти глаза-озера, — И за то, что сказал… Я сказал, что ненавижу, и это правда. Я действительно ненавижу твоих родителей. Твой отец – он… чудовищен. Но ты… ты просто… прекрасен. Ты невыносимо прекрасен, Ники. И я… я давно хотел тебе это сказать… — Моего отца? — ошарашенно переспрашивает Ники, поворачиваясь к Эрику всем телом, — Так ты… ты не ненавидишь меня? Что? Как он мог такое подумать? Мысль об этом обжигает сердце Эрика. — Нет! — вырывается у него с горячностью, — Конечно, нет! Не в силах сдерживаться, он бережно касается его щеки дрожащей ладонью, чуть ближе придвигаясь. Ники не отстраняется, смотрит снизу вверх восторженно, искорки знакомого любопытства пляшут в его глазах. — Ничто в этом мире не заставит меня возненавидеть тебя, Ники, — тихо и в то же время твердо произносит Эрик, и новое, щекочущее чувство трепещет в животе, словно крылья бабочки. Он видит, как алеет румянцем лицо Ники, и понимает – это самое прекрасное зрелище, которое ему когда-либо доводилось видеть. — Даже несмотря на то, что моя мать была потомственной ведьмой, и я унаследовал это от нее? — с неподдельным любопытством спрашивает Ники, хотя его сердце уже знает ответ. Оно поет, трепещет так сильно, что это почти больно, но он чувствует, что это самая приятная боль, которую ему когда-либо приходилось испытывать. — Даже несмотря на то, что твоя мать была потомственной ведьмой, и ты унаследовал это от нее, — слово в слово повторяет Эрик, глядя ему прямо в глаза, — Даже несмотря на то, что у твоих братьев такой северный характер… Даже несмотря на то, что твоя семья причиняет тебе боль. Хотя я ненавижу их за это, но ни за что… ни тебя. Он делает секундную паузу, позволяя себе насладиться зрелищем огня, вспыхнувшего в глазах Ники. Свободной рукой он обнимает его за талию, сокращая расстояние между ними до нуля, чтобы не осталось ни миллиметра пространства. — Ты такой… великолепный. Восхитительный. И, честно говоря, я не знаю, что со мной происходит, когда я рядом с тобой, но я просто хочу сказать… — Ради всего святого, заткнись, — с жаром говорит Ники и, не дожидаясь ответа, обрывает его поцелуем. Эрик охотно отвечает. Все его детство, да и юность, отец учил Эрика быть хорошим юношей для девушки. Ведь эта девушка любит его, и он не должен ее обижать. Эрик не раз видел, как его отец делал маму счастливой, просто говоря ей приятные слова: о том, как он ее любит, какая она красивая, какая замечательная мать и жена, и как ему с ней повезло. И вот сейчас, стоя под тем самым дубом, под которым они впервые встретились, Эрик целует любовь всей своей жизни, заботливо обнимая за талию, чувствуя, как его душа словно бабочка порхает. Человек, которого он целует, — это мужчина. Эта прекрасная и очаровательная ведьма с искорками озорства в глазах, добрым и чувствительным сердцем и невинной душой. Эрику не нужно смотреть далеко вперед, чтобы понять — он будет любить его вечно и сделает его жизнь такой же радостной и полной счастья, каким наполняет его сердце каждый поцелуй любимого парня