Гостья

Никто не знает, на каком корабле она приплыла. Знакомые знакомых рыбаков поговаривают, что она вышла в шторм прямо из бушующего моря и что рядом с ней видели колесницу, подобных которой на Итаке никогда не было. Но во дворец она пришла одна, как гостья. И назвала лишь имя: Цирцея. С некоторых пор Пенелопа гостей не любит. На самом деле с тех самых, когда дорогие гости решили, что им все дозволено, и дни и ночи напролет опустошали и так небогатые запасы вина и еды. Пенелопа хмурится при виде тонкого девичьего стана, тщательно задрапированного в тёмно-синий пеплос, и золотисто-оранжевых, вызывающе нечеловеческих глаз. Пенелопа боялась. За гостью. Пока не исчез Антиной. Его друзья говорили, он «упился до поросячьего визга». Но ведь не мог же здоровенный розовый хряк быть тем, кто столько лет не давал Пенелопе покоя? Ведь превращения — это что-то из области легенд и сказок, что-то из того мира, который всегда там и никогда на маленьком богами забытом острове. — Скажи, ты нимфа? Океанида? Нереида? — спрашивает Пенелопа. Цирцея тонко улыбается и не отвечает. Она почти не рассказывает о себе. Только слушает. Перебирает пальцами, словно наигрывая на лире незатейливую мелодию. А потом все становится так, как она этого хочет. Цирцея похожа на паука, оплетающего Итаку нитями, по мягкости сравнимыми со сталью мечей. На затаившуюся для броска львицу, на пригретую на груди змею, на кукловода, управляющего чужими жизнями. — Ты мстительный призрак? — спрашивает Пенелопа, когда ещё несколько ее женихов перестают ей докучать. Цирцея смеётся и коротко обнимает ее за плечи горячими руками. — Поверь мне, я живая. Законы гостеприимства суровы и непреложны. Выгнать зазнавшихся гостей может только хозяин дома. Цирцее же не нужно быть хозяином, достаточно просто… быть. Улыбаться красными, словно от свежей крови, губами, смотреть выразительно и жгуче, пить что-то, что даже отдаленно не похоже на вино. — Дриада? — Ну не совсем же я дерево. Надеюсь, — Цирцея оставляет чашу с не-вином в руках Пенелопы. На вкус — горечь диких трав со сладостью меда. На душу — будто одеяло накинули, ненадолго облегчив тревоги. Пенелопа боится горящих золотом глаз. Боится не только за себя, но и за Телемаха: ее ребенок, только недавно вернувшийся после безуспешных поисков Одиссея, хвостом ходит за Цирцеей. И в отличие от прочих — безнаказанно. Цирцея смеется звонко, россыпью цветов на весеннем лугу и свистом летящего кинжала, ерощит Телемаху волосы. Пенелопа не знает, чего в ней больше: желания оградить Телемаха от странной женщины или подставить свою макушку. — Дочь Посейдона? — А почему Посейдона? — склоняет Цирцея голову в любопытстве. — Тебя видели в шторм. — Ах это, — в ее глазах живое веселье. — Я люблю шторм. Только и всего. Пенелопа случайно слышит тихий размеренный рассказ. Цирцея говорит о клыкастых, но послушных кошках размером с небольших лошадей, о гигантском крабе и разноцветных овцах, а глаза Телемаха сияют, будто ее дитя хочет увидеть всех этих монстров. Или, что хуже, — видело. Сама того не замечая, Пенелопа садится рядом и пытается представить, какого это, когда дикие, хищные звери берут еду с рук и ласково бодаются, выпрашивая нежность. — Ты сирена? — О, тогда бы я уже давно вас съела, разве нет? — Цирцея отправляет в рот ломтик сыра с медом, а Пенелопа завороженно смотрит на сладкие следы на ее пальцах. — А куда пропадают женихи? — Ты же не хочешь замуж второй раз? — пожимает плечами Цирцея. — Я и первый не хотела, — признаётся Пенелопа. Одиссей выбрал ее. Пенелопе в праве выбора было отказано. Колючий взгляд Цирцеи говорит: она поняла. И больше слов не нужно. Только осторожно склонить голову на чужие колени, понадеявшись, что при ребенке не съедят. — Ты богиня? — спрашивает Пенелопа, сидя на краю ложа. Губы Цирцеи ещё более красные, чем обычно. Всему виной, конечно, гранат в ее руках. На секунду Пенелопа пугается: нет, не может же быть, чтобы сама Персефона ступила в ее дом! — Зачем ты все время спрашиваешь? Разве это важно? — Цирцея кладёт ладонь на щеку — и Пенелопа понимает зверей, что покорно замирают под горячими руками. — А что важно? — Важно, что я могу сделать, — Цирцея мягко улыбается. — Я не могу изменить порядки и сделать тебя полновластной царицей, не нуждающейся в муже. Не могу вернуть тебе Одиссея. Но могу забрать тебя туда, где будет не важно, кто ты. Где никто не посмотрит с пренебрежением, потому что ты женщина. Где ты сможешь быть собой, ни на кого не оглядываясь. Если ты не хочешь быть царицей, просто пойдем со мной — и ты забудешь про ожидание и страх. Звучит опасно похоже на признание. А ещё — на лучшее предложение в жизни Пенелопы. — Почему? — Хочу. Кто-то ведь должен тебе помочь, правда? — недосказанность громче слов. Помоги, когда не помогли тебе — так? — А Телемах? — Пенелопа перебирается поближе и прижимается к тёплому боку. Ловит чужую кисть и слизывает гранатовый сок с тонких пальцев. Цирцея улыбается и протягивает гранатовое зёрнышко. — Телемаха там тоже ждут. Пойдем домой? Пенелопа проглатывает зерно, молясь, чтобы ее богиня не была связана с Подземным миром. Впрочем, даже если и связана — какая теперь разница? — Да, — шепчет Пенелопа. Улыбается тоже. Робко, неуверенно. Разучилась почти. Падать в пропасть не страшно, если там горит золотисто-оранжевое пламя. Но отчего-то верится: упасть ей не дадут.