такое вот утро

Привет, Жень, я сейчас приду. 4:51 Илья знает, что его преподаватель из театралки просыпается в четыре-тридцать утра. Зачем только?.. Наверное, чтобы вот такие же неспящие одиннадцатиклассники заявлялись в пять утра. Привет, Илья. Тебя не учили, что нужно спрашивать разрешения перед тем, как собираться в гости? 4:55 Илья матерится себе под нос и в старых проводных наушниках, практически уже неработающих, делает звук погромче. Невозможно… Невозможно! Он так устал, что нет никаких сил хотя бы обозначить свое присутствие в квартире. Лучше просто тихо уйти, накидав вещей в рюкзак. Дешевле выйдет. Привет, Женя. Можно я приду к тебе сейчас, пожалуйста? 4:57 Всё равно ведь разрешит. Илья знает это, он практически уверен. Он стучит по столу и покусывает губы. Можно. Приходи. Что случилось? 4:58 Ох, хотелось бы Илье, чтобы у него никогда такое не спрашивали. Он не отвечает на сообщение, только кидает в рюкзак сборники ЕГЭ, несколько вещей, мыльно-рыльное. Решает всё-таки послать «палец вверх» на разрешение прийти. На улице, конечно, прохладно, хотя в то же время и душновато. Зато… Тихо. Приятно. Илья шлепает по лужам в подранных разрисованных кедах и старенькой, но хорошей ветровке. Нет, ему хорошо… Нормально. Под дождём ещё больше кучерявятся волосы, но неприятно мокнут и начинают пушиться. Придёт… Как домовенок Кузя. Редкие блики фар отражаются в мокром асфальте и на тротуаре, и шум машин нежно заполняет пустоты в сердце. Он… Не один в этом мире. Илье очень нравится думать, что каким-нибудь берёзам в парке… Он важен. Что тот рыжий облезлый кот, которого он видит каждый день по дороге в школу, его помнит и ждёт, когда же этот человек придёт. Илью эти мысли успокаивают. Женя Илью тоже успокаивает. Своими тёплыми руками, своими трепетными поцелуями в макушку, надёжными объятиями где-то в районе поясницы, даже если сам Виногорский лишь слегка приобнимает за плечи. Илье с Женей очень-очень хорошо. Он задумывается, шагая всё-таки чуть быстрее: ветер продувает, так и заболеть можно. Он задумывается, и слышит сквозь громкую музыку только звучный сигнал грузовика и свист колёс по мокрой дороге. Водитель выскакивает, подбегает к упавшему подростку. Вот утречко-то! Всю ночь без горя отработал, а с утра дети под колеса кидаются. — Парень, ты как? Живой? — Мужчина похлопывает его по плечу, помогает усесться и подаёт вылетевший телефон с порванными проводками наушников. — Ты же… Аккуратнее, а? Пьяный? Не… Болит что? В больницу не надо? Илья сидит растерянно, вытирает поданным платочком кровь с губы и ладошек. Стыдно. Дурачок, что ли, чтобы вот так? — Нет-нет, не болит. Простите. Я не пил… Простите, ради Бога, — Виногорский поднимается, отряхивает штаны неловко. Позор какой. Стыд. — Вы… — Всё в порядке, сынок. Иди, будь осторожен, — Мужчина ему улыбается, помогает вытереть с бледного лица кровь и суёт платок в нагрудный кармашек, возвращаясь в машину. И Илья, сумбурно и тихо попрощавшись, побыстрее с пешеходника уходит. Бедро немного болит, синяк, может, будет. Новые джинсы потерлись об асфальт… Неприятно, конечно. Телефон разбился, но это мелочи. Скоро выпускной, мама наверняка подарит новый. Или не подарит, неважно. Трещины и трещины. Наушники окончательно порвались. Это, пожалуй, угнетает больше всего. Это были папины наушники. Илье могут купить ещё тысячу таких же, две тысячи беспроводных, но это уже будет не то. Может, можно будет сделать как-то? Надо будет спросить у Жени. Иногда кажется, что тот всё на свете знает. Дорога до дома Жени недолгая, минут десять, может, но Илья добирается за полчаса. Поднимается медленно, немного прихрамывая, на пятый этаж: на лифте написано «Не работает!», звонит в девятнадцатую квартиру. Внутрь его затаскивают, неприятно схватив за ухо. Он не верещит, но айкает и наклоняется, пытаясь выкрутиться из цепких пальцев и остановиться. — Больно, Женя! — шипит Виногорский, рукой пытаясь отцепить того от своего несчастного уха. — Я стану ещё более лопоухим, чем сейчас! Больно, отпусти меня! Шварц затягивает подростка на кухню, отпускает и тут же даёт подзатыльник. Придурок какой. — А я седым из-за тебя стану, но кого-то это не слишком волнует! Идиот, тебя учили телефон включать? Ты вообще понимаешь, что о тебе могут волноваться? Ты разумный или где? — Или насрано, — Илья опускает виновато голову, но весело хмыкает. Как будто бы в сердце совсем не печально от того, что ругаются. Только очень нежно, что о нем действительно волнуются. — Или насрано, — Женя прижимает его к себе, касается тонкими сухими губами сначала виска Ильи, потом макушки. — Тебе идти семь минут. Хорошо, десять. Но где ты был ещё двадцать пять? Почему до тебя нельзя дозвониться? Илья пытается отстраниться, но его усердно держат рядом, не позволяя отойти, обнимают где-то в районе поясницы одной рукой и у лопаток второй. Он тихо вздыхает и неловко, смущённо укладывает руки на чужие бока. Где он был? Под машиной. Потом горевал. А изначально вообще пытался уйти из дома так тихо, чтобы мама, шепнувшая «будь тише, не разбуди Ильюшу» своему новому «другу», не узнала о том, что он и не спит. — Я просто медленно шёл. Прости, я не знаю, что с телефоном. Я музыку слушал… Услышал бы, если ты звонил, — Илья лезет, чтобы проверить баланс. — Я… Заблокирован просто. Деньги закончились, а я и не видел. Прости, Жень. — Допустим. А грязный ты почему? И подранный, — Женя придирчиво осматривает Виногорского, целует в щеки и забирает рюкзак. — Что ты туда нагрузил? — Да там… Машину не заметил, — Илья машет рукой и отряхивает штаны от грязи, выходит, чтобы снять кеды и ветровку в прихожей. — Ну… Учебники. Щётку с пастой, одежды немного. Может, лишнего чего закинул с остальным. Я могу хотя бы до вечера остаться? — Оставайся хоть на неделю, хоть на всю жизнь, — Шварц относит рюкзак в спальню, возвращается на кухню. Он, вообще, завтрак хотел приготовить. Но так заволновался, что… Завтрак не сделал, разлил только липкий йогурт и так и не вытер. — Машину? Ребёнок, не говори только, что тебя сбила машина по дороге ко мне. Моё сердце не выдержит… — Точно не выдержит, — Виногорский мычит знакомую мелодию, улыбаясь и вытирая кухонную поверхность влажной специальной губкой. Столько раз он у Жени дома был… Уже как второй хозяин. — Я молчу. Всё в порядке. Шварц не знает даже, как уже на этого ребёнка злиться. Хлопает его по заднице, обнимает поперёк живота и покусывает покатые, тонкие, хоть и не хрупкие плечики. Вот он умрёт, но все равно скажет, что все хорошо, все в порядке. Никаких проблем. Не стоит переживать. А сердце за этого дурня сжимается. — Пообещай мне, что будешь осторожен. Илья, пожалуйста, повернись ко мне и пообещай, — В детстве папа Жени так делал и с сыном, когда малого ставили в угол на неаккуратность и непослушание. — Машина могла настолько не успеть затормозить, что ты бы не просто упал от лёгкого толчка. Не ходи в наушниках. Смотри по сторонам. Илья, ты слышишь меня? — Слышу, — Виногорский вытирает руки, поворачивается лицом к Жене, но на него не смотрит. Запекшуюся кровь на губе покусывает, ковыряет стертые ладошки. Что угодно, только не смотреть в эти глаза. Если бы это все говорила мама… У неё в глазах стояли бы слезы. Если бы говорил папа, то, наверное, в глазах читалась бы любовь и волнение. Эмоции Жени скорее похожи на папины. Только папы нет, а сравнивать Женю с ним крайне не хочется… Слишком похоже получается, а папа и партнёр… Разное. Нельзя такое смешивать. — Я буду осторожен. Прости, пожалуйста. Я буду очень осторожен, я обещаю. Женя в принципе никогда не был многословным, но за Илью он искренне переживает. Виногорский, конечно, это видит. Изо дня в день видит, когда приходит с синяками под глазами, когда говорит, что не завтракал или мало спал, когда тяжело вздыхает, отвечая на сообщение, а Женя это видит, сидя рядом с ним. Женя так переживает, что иногда кажется, что голова у него седая, а не рыжая. Ладно бы рассказывал ещё что… Так молчит, как партизан. «Всё в порядке». Шварца уже от этой фразы тошнит, а Виногорский её использует при каждом удобном случае, даже когда видно, что не все в порядке. Женя правда переживает. И точно так же он переживает за их отношения: они и так… Не то чтобы равные. Илья ещё в школе учится, а у Жени уже высшее образование в наличии и два года работы. Но дурака своего он любит. Любит, конечно. Бесконечно сильно и нежно любит. Но посматривает иногда на Илью, невольно задумываясь, что тому то ли неприятно, то ли он просто стыдится. Однажды они поговорят об этом. — А ты… Не знаешь случаем, можно ли что-то сделать с ними? — Илья достаёт из кармана порванные наушники, крутит в руках, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Самому смешно становится: что уж тут сделаешь? А Шварц берет проводки в руки. Крутит, высматривает что-то. Точно на все руки мастер. Илья вздыхает негромко и неловко улыбается, предвкушая уже «да купи просто новые», как он слышал за последние три года бесконечное количество раз. — Я посмотрю. Не обещаю, что сделаю. Но посмотрю. Садись, поешь, — Шварц улыбается в ответ обнадеживающе. Острый взгляд задерживается на его штанах, и он качает головой, хватая подростка за руку. — Снимай штаны. С ними тоже что-нибудь сделаем. Снимай, давай, не голый же под ними. Я поглажу тебе свои брюки, в них пойдёшь. Но сначала Женя всё-таки заливает мюсли вторым клубничным йогуртом, подумав, что сам поест с молоком. Кладёт ложку, ставит тарелку перед Виногорским, забирает его грязные джинсы и задерживается всего на бессмысленную секунду, чтобы поцеловать того в лоб. Волосы влажные, но уже такие пушистые. И правда домовенок Кузя. Женя тратит ещё самую малость глупого времени и целует Илью снова. Нежный. Никогда не скажет, но так заметно тает от нежностей. Виногорский прикрывает глаза довольно, наслаждаясь трепетно-усердными поцелуями. Он сидит в чужой кухне в носках с пингвинами, облегающей синтозной плотной футболке вырвиглазного оранжевого цвета и трусах с розовой пантерой, но за это ему не стыдно. Стыдно ему лишь за то, что в целом образовался в жизни Жени. Что когда-то давно сидел на ступеньках их театралки и потягивал сигареты, что купил ему непонятный мужчина, от которого так и тянуло приторной небезопасностью. А на тот момент Евгений Юрьевич нагло отжал помятую пачку у подростка и потянул в машину. Казалось бы, кто вообще к чужим садится? Но Шварц тогда сам предложил подвезти, ещё когда совершенно случайно подслушал телефонный разговор Ильи с мамой о том, что та его не сможет забрать. Причина то ли не была услышана, то ли была проигнорирована, Илье этого не узнать. Но преподаватель тогда неожиданно вовремя предложил, он даже не успел поплавать в печальных мыслях о своём бренном ненужном существовании в этом мире. Потом… Честно, Виногорский не понимает, как именно все могло дойти до поцелуя на маленькой сцене, когда он остался, чтобы помочь убраться. Илье никогда до этого не нравились парни, но с Евгением Юрьевичем всё казалось очень правильным, казалось, что именно так быть и должно. Губы тогда сладко покалывало. Любимый преподаватель обнимал его, уверенно устроив ладони на пояснице, как делает это до сих пор. Было надёжно и нежно. Илья до этого ни к кому и никогда не применял слово «надёжный», но Женя оказался именно таким. Илья любит его до чёртиков, пишет глупейшие стихи, улыбается при любой мысли о Шварце. Изредка только в его голову залезают мысли о том, что, может… Ему не хватает родительской любви? Вокруг вон только и болтают о том, что «более взрослого партнера выбирают люди, у которых проблемы с родителями». А если сам Женя любит его как ребёнка, а не партнёра?.. — Почему не ешь? — Шварц гладит его по плечам, поправляет влажноватые кудри, чтобы те аккуратно завились. Хоть ты из пульверизатора побрызгай и пальцами закрути! Женя так и делает, да так наловченно, будто занимается этим каждый божий день. — О чем задумался? Я погладил свои брюки, потом наденешь. И кофту. Обязательно. Виногорский дёргается от неожиданности, но приподнимает голову и улыбается тому. Такой отчего-то довольный, прямо как тот рыжий кот из парка. Только не облезлый, а очень красивый и в крайней степени грациозный, хотя сам Виногорский как раз похож на облезлого и несчастного. Илья бы сравнил его с прекрасным цесаревичем, не меньше. Такой уж прекрасный… Играть бы ему в спектаклях и кино, а не учить дурных детей и подростков. Шварц, все-таки, удивительный человек. И влажных волос Ильи он касается невероятно нежно. — Ты любишь меня? — Виногорский спрашивает совершенно неожиданно и выпрямляется. Покусывает щёку изнутри, смотрит на Женю серьёзно, и в глазах будто бы читается некая надежда. Илья просто ненавидит задавать вопросы, когда знает, какой ответ он хочет услышать, и сейчас он напрягается, кажется, весь, и ещё больше напрягается, когда чужие руки перестают его касаться. Вроде, люди не просто так начинают встречаться. Вроде, Илья это понимает, но глупые мысли так навязчиво лезут в его голову, что трудно от них отделаться и просто не обращать внимания. Глупости, конечно… Полнейшие. — Люблю, — Женя отвечает, вздохнув негромко. Думает, что Илья до чёртиков трогательный. Волнительный и взволнованный, и иногда в голову его взбредет что-то, так и не вытащишь. А потом приходит бледный и уставший от работы и своих мыслей. — Люблю, Илья. Я тебя люблю. — Как… Как взрослого? — Илья мычит задумчиво, когда видит, как у Жени приподнимаются брови в непонимании. — Не как ребёнка? Жень, ты… — Люблю тебя как партнера, а не сына? — Виногорский кивает на эти слова, и теперь в его глазах плещется море беспокойства, а Женя умудряется одним своим взглядом успокоить. — Да. Я люблю тебя как партнера. Скорее… Я просто люблю тебя, и мне без разницы, тебе шестнадцать или сорок. Но лучше, конечно, побольше шестнадцати. Но я люблю семнадцатилетнего, готовящегося к ЕГЭ по литературе и языку и вступительным в актёрское юношу. Сидящего в пять утра в моей кухне в трусах и с мокрыми волосами после дождя. Тебя люблю. Всего, полностью. Глаза твои люблю, мысли твои, твои страхи, твои губы в момент, когда ты смеёшься, твои вздохи, твои руки, то, как ты одеваешься, как иногда собираешь волосы сзади заколкой… Женя останавливается, когда Илья жалостливо всхлипывает и утыкается лицом в его живот, а руками сгребает сзади футболку. Он целует его в макушку, прижимая к себе, гладит по голове, по плечам и бокам. Илья очень чувствительный, и Женя правда старается, чтобы тот был хоть немного спокойным. Скоро валерьянкой начнёт поить и учиться вместе с ним медитировать. Но пока он только становится на колени прямо на кафель, вытирает слезы с чужого, покрасневшего пятнами лица. Стирает слёзы, а губами касается влажных немного щёк и носа и улыбается так ласково, что в голове Виногорского тут же становится тихо и радостно. — Чудный ты… И чудной, — Шварц посмеивается, заглядывая в чужие ясные глазки, чуть красноватые от неприятных слез. Поднимается с колен, продолжает тихонько закручивать кудри, периодически смачивая ещё водой. — Кушай, Илья. Худой… Как не знаю кто. Виногорский послушно берет ложку в руки, перемешивает йогурт в тарелке и понемногу начинает есть. У Жени всегда вкусно. Даже обычные мюсли вкуснее, чем дома. В голове крутится смешная мысль о том, что Женя словно бабуля: согревает, откармливает и ворчит постоянно. — Ты подвезёшь меня? — Илья поправляет волосы, упавшие на лицо, зевает, потирая его ладонями. Не выспался, ни капли. Оно, в целом, и ясно. Трудно выспаться, когда пытаешься готовиться к экзаменам и не сходить с ума дома. — Подвезу, — задумчиво отвечает Шварц, сбрызгивая последний раз пушистые Ильюшины волосы. Виногорский — удивительно работящий паренёк. Кажется, что на его месте практически любой подросток сказал бы, что он не выспался, у него нет сил, нет надобности идти в школу… А Илья зевает широко и наверняка беспокоится только о том, чтобы не опоздать. — Почему ты пришёл ко мне? — А к кому мне нужно было идти? — Брови у Ильи ползут вверх, но все же он хмыкает и успокаивается. В целом, к кому угодно. Мог и… Погулять несколько часов. Посидеть в парке или где-нибудь во дворе, чтобы случайно не попасться на глаза полиции. Просто сложить нужные вещи в рюкзак и пойти, а потом вернуться домой и сделать вид, что ничего не было. — Прости. Я… Не знаю. — Нет, почему ты ушёл из дома? В этом плане. Что случилось? — Хоть Виногорский может и смолчать, и отнекаться, и использовать его любимое «да всё в порядке», и при таком ответе Женя не удивится ни капли. Только разозлится, но и этого он вряд ли покажет. Наверняка всё… Не в порядке. Илья не сбежал бы просто так. — Ничего, — Илья только договаривает, отодвинув от себя наполовину пустую тарелку, как получает добротный щелбан по затылку. — Прости. Мама… Привела своего нового парня. Мне не нравится этот новый мужчина. Он приходил много раз, и пытался даже контакт со мной наладить, так это называется? Постоянно сравнивал себя с папой, что-то вроде… «А вот он дарил тебе такие дорогие подарки? А я могу себе позволить». А мне нахуй его подарки не нужны… Прости. А ещё они трахаются громко. За… Задолбало меня это, вот и ушёл. Женя гладит Илью по плечам, целует в чувствительную шею, наблюдая, как она покрывается мурашками. В голове нет ни единой мысли о том, как его поддержать. Казалось бы… Шварц — преподаватель. Он должен уметь поддерживать детей и подростков. Но это Илья. Илья, конечно, подросток… Но в то же время он его партнёр. Парень, возлюбленный, любимый человек. И его нельзя поддержать дежурным заученными фразами, и его проблемы автоматически становятся важны Жене. И так… Поддержать ещё труднее. — Всё будет хорошо? — Виногорский спрашивает тихо, неровно дыша. Нет, он не плачет… Просто самую малость больно. Даже от смятого короткого рассказа самому становится тошно. Почему только мама совсем о нем не думает?.. Впрочем, искать ответ на этот вопрос Илье хочется меньше всего. Разве он виноват? — Будет, — Жене остаётся только кивнуть и улыбнуться приободряюще, усевшись на стул рядом. — Останешься у меня. Сколько захочешь, столько и будешь тут, ладно? Я не выгоню тебя. — Конечно, ты же меня любишь. — Люблю. Во-от, уже улыбаться начинаешь. Веснушки и рыжие мокрые кудри на рассветочном солнце красиво переливаются. И глаза Ильи, какие же красивые глаза… Голубые, но в моменте кажутся сероватыми, пока весенние лучики не пронзят их своим нежным светом. Чарующие глаза. Женя никогда Виногорскому не показывал, но иногда в тетрадях и блокнотах он его рисует. Может, навыков у него недостаточно, но сам Илья получиться плохо просто не может. Он зацепил с самого первого взгляда ещё там, во дворце детей и молодёжи, где Женя работает. Казалось бы, такой же, как и другие дети, но такой выделяющийся. Сложно даже сказать, чем именно. Может, похожестью на самого Шварца в его возрасте, может, горящими глазами и преданностью тому, что делает. Было сразу заметно, что его никто не отдавал сюда для того, чтобы избавиться от беспорядка в доме. Женя не удивится, если у Ильи дома вообще никто не знает, чем он занимается. Шварц тянется своей рукой, чтобы коснуться тонких пальцев Виногорского. Тактильный контакт успокаивает как будто бы… Быстрее. И улыбку на лице Ильи делает словно бы ещё искреннее и ярче. Он подпирает голову свободной рукой, второй в ответ гладит Женину. Приятно и смешно, щекотно немножко даже. Но печальные мысли из головы в момент улетучиваются, и становится очень хорошо. А Шварц двигает к себе тарелку с недоеденным завтраком Ильи. Удивительный человек. Скажет, что вкусно, но никогда не доест. Только вредности в кафе с удовольствием кушает и сигареты иногда потягивает, глупенький. — Спасибо, что ты у меня есть, — Илья глубоко вздыхает, прежде чем снова заговорить. Не нравится ему это всё… Чувства высказывать, откровения говорить вслух. Но он не замолкает, привычно извинившись якобы за то, что начал ерунду нести. — Ты единственный, с кем мне… Так хорошо. И только тебе я обо всем рассказываю. — Я тоже рад, что ты у меня есть. Я люблю тебя. И слушать тебя люблю, — Женя улыбается, поднимается и тащит к себе Виногорского, чтобы надёжно обнять и прижать к плечу, как ребёнка. Илья, наверное, и есть ребёнок, и Шварцу каждый день хочется защищать его от любых гадостей этого мира. Иногда только кажется, что тот в этом всё-таки ни капли не нуждается. Самостоятельный, взрослый как будто бы, даром семнадцатилетний. — Все будет в порядке, Ильюх. И Виногорский верит этому. Он прижимается покрепче, будто желая срастись воедино и никогда больше не расставаться. И только набирает побольше воздуха в лёгкие, чтобы проскрипеть практически неслышно: — Чего ты только такой хороший?.. Они оба смеются, и Женя нежно берет чужое лицо в чашу своих тёплых ладоней. Ласковый рыжий котёнок. Женя бы его и не отпускал никогда, и не вёз никуда… Уложил бы в постель и укрыл тёплым одеялом, чтобы отоспался на несколько лет вперёд. Но Илья ответственный. Настолько, что даже удивительно. — Иди полежи. Я разбужу, если уснёшь. Одежда на вешалке, — Шварц целует его в нос и отправляет в спальню, невольно заглядываясь на чужие стройные ноги. Красивый. По-хорошему очень красивый. — А ты куда? — Бегать, дорогой. И они снова смеются, наверняка вспоминая одно и то же видео. Женя доедает завтрак за Ильёй и, наполнив бутылку водой, тихо уходит из квартиры. А Илья падает в постель, тычется носом в подушку: Женей пахнет. Убаюкивает. Такое вот утро. Сладенькое.