Хрупкий.

      Вэй Ин слабый.       Лань Чжань это заметил не сразу.       В годы юности, только познакомившись с этим непутевым молодым господином, о подобных мыслях и речи идти не могло, ведь тогда это было неправдой. Искусен в бою и умён не по годам. И даже невзирая на неприязнь за столь развязанный характер, на тот момент вызываший лишь острое отторжение, Лань Ванзцы уже мог признать, что да - Вэй Усянь очень талантлив. Идеальная стрельба из лука, хорошая пластика, умение анализировать и оценивать даже в самых критических ситуациях - обо всех этих качествах Второй Нефрит узнал отнюдь не сразу, но каждый раз поражался тому, как такой свободный и, на первый взгляд, до безумия легкомысленный юноша может быть настолько удивительно умелым. Но даже беря вкупе все умения Вэя вместе взятые, больше всего, Ванцзы, восхищало умение владеть мечом.       Бой на крыше, глубокой ночью, в Облачных глубинах многое ему показал. Например, Вэй Усянь следит за обеими руками. Его замах и удары основаны на гибкости тела, а не на изначальную грубую силу. Техники у него, как таковой, тоже нет. Каждое его движение больше напоминало мимолётный ветер, а не выверенные замахи мечом. И будь в тот момент молодой Ванзцы чуть свободнее в своих мыслях, отбросив все привычки держать в узде всё, включая внутренний трепет, он бы признал, что даже тогда Вэй Усянь поражал собой, заставляя сердце биться чаще на несколько ударов. Пещера тоже много чего стоила, на пути Лань Чжаня к осознанию силы и мастерства человека перед собой, улыбающегося так беззаботно, словно не его только что чуть не убили, и не он сейчас сидит, истекая кровью. Никто не знает, даже сам Лань Чжань, в этот ли миг в его восполненное сознание закралось желание оказаться рядом. Ещё не защищать, ведь Вэй Усянь силён. Пока что. Хотелось лишь.. избежать падений. Сделать так, чтобы Вэй Усянь никогда не падал в пустоту, а аккурат ложился на плечо к самому Ванцзы, позволяя помочь.       А после было море сожалений. Сейчас, сидя в прострации, Лань Чжань стал осознавать, что жалел он много о чём и все его сожаления, были так или иначе связаны с одним единственным силуэтом в тени и громогласным, но очень весёлым: "Лань Чжань!"       Лань Чжань жалел, что ушёл тогда, оставив, всё такого же непутёвого, Вэй Усяня на попечение его семьи. Потому что не отдай он Вэй Ина в руки брата Цзян тогда, может, этот раненный феникс никогда бы и не увидел, как горит пеплом его родной дом. Лань Чжань до дыр в своей "идеальной" голове прокрутил тысячи вариантов того, что пришлось испытать Вэй Ину по возвращению в Юнмэн Цзян. Ни один из тех вариантов, всплывавших в сознании, не был хоть немного светлым и от этого осознания становилось тошно. Потому что..       Держа его в руках, тогда, напевая нежную колыбель, Ванцзы впервые подумал о том, что Вэй Ин хрупок. На тот момент маленькая, незначительная мысль, должная промчаться ветерком и исчезнуть спустя мгновение, почему то задержалась в сознании и стала расти. У Вэй Ина тонкая кожа, бледневшая на глазах и открывавшая взор на болезненно вздутые синие вены на руках, на которой очень легко оставить синяки или раны; у него в принципе было много чего тонкого на вид. Например его шея: вытянутая и статная в обычной жизни, сейчас казалась неестественно ломкой и уязвимой. Его тело всё ещё сильно, никто не спорит. Под тёмными одеждами ощущалось крепкость и закаленность тела, выдержавшая годы совершенствования на пути ци, но то, что лежало без сознательной грудой на уточнено белых руках.. Ванцзы с трудом верил, что такой человек в самом деле является непобедимым воином.       А позже с трудом верил в то, что такой человек мог умереть.       Это показалось ему чем то абсурдным, — даже абсурднее того, что сам Лань отрицает возможность смерти человека — ведь такая вездесущая и везучая личность, как Вэй, не могла взять и просто умереть. Ванцзы на полном серьёзе отказывался в это верить, пока лично не увидит тело. На самом деле бездыханное и по настоящему.. мёртвое.       Но как бы парадоксально это не звучало — в тоже время Лань до последнего молил небожителей, чтобы это тело не нашли. Потому что в таком случае — это могло бы значить, что Вэй Ин, — неповторимо возмутительный бесстыдник, всё так же возмутительно громкий, несящий лишь раздор и.. умиротворение. Смешавший в себе все противоречивые чувства Ванцзы и ставший их воплощением. Порочно красивый и невозможно настоящий, хотя с первого взгляда кажется не более чем нелепой выдумкой.. — жив.       Он оказался жив, но больше не казался таковым.        Мешки под глазами и та несуразная бледность кожи заставляла хмурится. Ещё больше пугала холодность его тела. Было ли то вечное волнение в груди Ванцзы при виде нового, очень хрупкого и ранимого Вэй Ина - беспокойством? До сих пор Лань Чжань не может этого осознать или, тем более, принять. Но та мимолётная, незначительная мысль, задержавшаяся в сознании, снова напомнила о себе, не давая покоя. Вэй Ин правда хрупок. И речь пошла не про его изящность или воздушность — каждое движение Вэй Усяня напоминало взмах лёгкого, птичьего крыла. — нет, речь пошла про болезненную ранимость и уязвимость.       Именно после возвращения прямиком из преисподней, — Ванцзы был до безумия счастлив. Дай он волю своим неправильным чувствам тогда, в комнате Вэнь Чао, он бы тоже не выдержал и бросился к Вэй Ину в объятья подобно его названному брату Цзян Чэну, и судорожно провёл бы ладонями по его невозможно красивому, но волнующе бледному, лицу, лично убедившись что да. Он правда жив и это не сон. Не очередная выдумка его восполнено пьяного сознания. — Вэй Ин стал таким. Болезненным. Следя с жадностью и всё таким же волнением в сердце за каждым его движением — таким же изящным, но странно скованным. — Ванцзы начал замечать то, чего не видели окружающие или предпочитали не обращать внимания.       Кожа Вэй Ина стала в разы чувствительнее и тоньше. Она легко натягивалась и травмировалась, как будто потеряв внешнюю, защитную оболочку. Краснела, при неаккуратном движении, и столкновении с твёрдым или угловатым предметом, покрывалась синяками..       Одной злосчастной ночью Ванцзы заметил то, как в пылу очередной ссоры, новоиспеченный глава ордена Цзян имел смелость схватить Вэй Ина за запястье, слегка сжав. Любой другой заклинатель и не заметил бы, не почувствовав ничего. Но для Вэй Усяня этого хватило, чтобы, буквально на мгновенье, из его сухих губ вырвался стон, наполненный болью, а мягкие черты лица скорчились в застоялое выражение страха. Отшатнувшись, он испугал Цзян Чэна, заставив отпустить. Они не сказали друг другу больше ни слова той ночью, но красные следы, после расцветшие синевато-зелеными бутонами, не сходили с запястья Вэй Ина ещё на протяжении недели. Всю эту неделю, наблюдая за отдаляющейся спиной издалека, Лань Чжань гасил в себе порывы догнать и — в этот раз филигранно нежно, мягко и с осторожностью — взять его за руку. Попросить показать синяки и рассмотреть их, точечно разглядеть и в очередной раз подметить, как Вэй Ин исхудал. Насколько его, раньше размашистая и сильная рука, стала тоньше. А ещё.. Может, даже, невесомо провести по багровым синякам губами. Может, даже, прерывисто обнять, прижав ломкую спину к себе, укрыв от бед всего мира на долгие часы.       Простое желание быть рядом переросло в навязчивую идею не просто поддержать во время падения, а сделать так, чтобы падения не последовало вообще. Чтобы на этой тонкой, чувственно нежной коже никогда больше не появлялись синяки или что хуже, кровь. Но в момент такого осознания - Лань Чжань ещё не знал, что уже поздно.       Вэй Ин уже упал. И выбраться с той ямы больше не было возможности или пути. Единственное что осталось у мальчишки без души - старая флейта и осколок тёмного талисмана. Кривая дорожка, сумевшая обеспечить ему жизнь, но не счастье.       Лань Чжань всегда знал, что Вэй Ин - до безобразия добр. Насколько бы инфантильно и безолаберно он себя не вел, его всегда выдавали глаза. Серо-голубые, сверкавшие азартом, остро проницательным глазом пронизывающие Лань Чжаня до самых недер души и ядра, становились непривычно заботливыми, чуткими, и при этом привычно решительными, стоило им заметить того, кто несчастен.       Этот, до ужаса красивый, Вэй не выбирал между собой или кем то другим. Казалось, в той пещере, у него и мысли не возникло о том, что он может пострадать, ринься он к этой Мянь-Мянь на помощь.       Не прося благодарностей или почестей, этот непутёвый Вэй никогда не умел выбирать себя. Думать не смел о том, что правда имел право выбрать себя. А ещё этот Вэй упрям. Тоже до безобразия и абсурдного абсурда.       Как и в ту ночь — Вэй Ин, — самый ценный, открытый, живой и по настоящему удивительный человек его, Лань Чжаня, сердца — не сумел выбрать себя. Даже больше. Похоже, он и не задумывался ни секунды о том, что имел право выбрать себя. Как и всегда.       То горе, опустошение и отчаяние, наполнившее чашу терпения до краев, начало лить через край, стоило Лань Чжаню увидеть такого Вэй Ина и понять, что не сможет за ним угнаться, как бы этого не желал. Ванцзы не знает, что двигало его сознанием в тот момент, когда он подорвался с места за Вэем и отправился в то, небожителями забытое, место. Ванцзы не знает, чего добивался он сам и чего добивался Вэй Ин. Не знает, на что он рассчитывал и правда ли хотел отговорить Вэй Ина или просто пойти за ним. Сердце молило о втором. Но в силу юности — обычно бывает наоборот — Ванцзы ещё совсем не умел слушать сердце. Поэтому просто стоял неподвижно, — ноги и руки отказывались его слушать, и Лань Чжань боялся, что сделай он хоть шаг на встречу, упадёт перед Вэй Ином на колени, принявшись позорно умолять остаться с ним — и молчал. Не мог пойти за ним, как и уговорить остаться. Сейчас, сумей он оказаться на месте юного Ванцзы, Второй Нефрит без колебаний и вправду бросился бы ему в ноги, наплевав на всякую свою гордость или достоинство, пусть и нельзя утверждать, что Вэй Усянь в самом деле послушал бы его мольбы. Ведь да, его любимый Вэй Ин - упрямый добряк, обещавший защищать слабых и изгонять предателей. Да разве мог такой человек не помочь дедушкам и бабушкам, оставшихся без еды и воды? Да разве мог такой человек бросить на произвол судьбы ни в чем не повинных детей и женщин? Да разве мог такой человек, как Вэй Ин, как Вэй Усянь, не отплатить добром на добро этим людям?       Не мог. Всё верно, Вэй Ин всегда такой. Он не мог не сделать того, что сделал. А чего дело до Лань Чжаня? Всегда выбирая правильные пути, истоптанные тысячами его предков.. Он не смог. Не смог пойти за тем, за кем желал. Не смог пойти против оков семьи и правда защитить — такого хрупкого и уязвимого — Вэй Ина. Того, кого на самом деле полюбил. И будь Ванцзы хоть немного смелее, будь Ванцзы решительнее - никогда не пустил бы его одного.       Больше всего на свете, выпивая третий кувшин "Улыбки Императора", Лань Чжань жалел о том, что не выбрал сердце. Не погнался за ним следом, а остался стоять под проливным дождём, скрывая холодными, беспорядочными каплями собственные, ужасно солёные, слёзы.       В следующую их встречу, к сожалению Лань Чжаня, Вэй Усянь так и остался волнующе худым. Похоже, на горе Илин, как бы Вэй Ин не убеждал Ванцзы в обратном, не было особого выбора в еде. А может, дело далеко не в Илине или количестве съеденной еды? Бред. Эти худые руки и острые плечи, раньше славящиеся своей, пусть и аккуратной, но мускулатурой, стали в разы.. Тоньше. Это не сказалось в его походке. Прямая осанка, вытянутая шея и чуть вздёрнутый подбородок. Так и вылитая жарптица.       Вэй Ин вездесущ и импульсивен, но умение совмещать в своём теле что то несовместимое - это самое основное качество Вэй Ина, цепляющее Лань Чжаня настолько сильно, насколько это возможно. Для Второго Нефрита Облачных глубин, выросшего за стопками книг, сборников полных правил, научившегося каллиграфии с четырёх лет, с пяти ставший изучать древние языки, а с семи принявшийся совершенствоваться в пути меча, характер которого выбивали из него тысячами ударов, ни разу за свою идеальную жизнь не сошедший с протоптанной, "правильной" дорожки - увидеть Вэй Ина, Вэй Усяня, обычного адепта ордена Юнмэнцзян, что никогда не следовал хоть одному, писанному или негласному, правилу, выгравированному на великой стене послушания, было сродне добровольному приговору на медленное самоубийство. Но Лань Чжань, ранее отвергавший свою судьбу, не смог долго противиться влюблённым, ядовитым путам, полностью сдаваясь в руки шаловливого, но честного и доброго, мальчишки.       Потому он без раздумий принял появление маленького подопечного, бесцеремонно — чувствуется воспитание Вэй Ина — вцепившегося в его ногу, как свой обязательный долг. Ему нужно защитить не только Вэй Усяня, но и этого милого А-Юаня, ведь А-Юань ребёнок Вэй Усяня. Впервые за столь долгие годы от этой тёплой мысли улыбка тронула губы Ванцзы, заставляя смягчить взгляд и тихо восхититься тем, насколько его любимый Вэй Ин прекрасен, держа в руках четырёхлетнего ребёнка, с любовью подразнивая того за нос. А эта улыбка.. Не натянутая, а настоящая. Живая, спокойная. Чуть кривая, с ямками на белоснежных щеках и с лисьим прищуром глаз. Возмутительно красивый.       Но Ванцзы счастлив, что имел право наблюдать за таким Вэй Ином, с осторожностью подмечая, насколько тот по особенному уязвим в такие мимолётные моменты тишины.       ...       Смерть ощущалась смертоноснее в тысячи раз. Как удары по спине, продолжавшиеся по меньшей мере вечность.       Ванцзы, на удивление, плохо помнит что происходило, наблюдая за страшными событиями словно со стороны, без возможности вмешаться.       Единственная картина, отпечатавшаяся у него внутри век клеймом — это кровь. Его кровь. А ещё улыбка.       У Вэй Ина всегда была глупая, глупая, глупая улыбка. Глупой она была, потому что заставляла Лань Чжаня чувствовать себя глупым. Ведь стоило Вэй Ину улыбнуться, оголяя намного дёсен, чуть торчащий передний зуб и заставляя Лань Чжаня уставиться на эти две ямочки на щеках - как Ванцзы забывал слова. Забывал вообще обо всём, что происходило вокруг. Казалось, весь мир и даже больше сошёлся на одной точке в виде этих чертовых ямочках на милейших, мягчайших щёчках. Сколько раз Лань Чжаню хотелось их сжать и расцеловать одновременно - останется навеки непостижимым секретом, потому что он давно перестал считать. Но главной иронией было то, что и умер Вэй Ин вот так.       Улыбаясь.       Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый.Глупый. Глупый. Глупый. Глупый.Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый.Глупый. Глупый. Глупый. Глупый.Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый.Глупый. Глупый. Глупый. Глупый.Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый.Глупый. Глупый. Глупый. Глупый.Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый.Глупый. Глупый. Глупый. Глупый.Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый.Глупый. Глупый. Глупый. Глупый.Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый. Глупый.Глупый. Глупый. Глупый. Глупый.       Любимый. Мёртвый.       — Лань Чжань, ты правда начал пить без меня? Как ты мог! — в пьяной голове голос размывался, как и образ перед собой. Очередная галлюцинация? Как бы хотелось, чтобы нет. Ему часто мерещились чужие образы за эти долгие тринадцать лет. Может, это было его наказанием за те непреодолимые чувства, которые не смогли найти утешение даже в прошествии такого долгого срока. А может, наказание за ту нерешительность, повлекшую за собой.. Смерть. Его собственный брат, Лань Сичэнь, годами пытался вызвать интерес у него, Лань Чжаня, хоть к чему то. Каллиграфия, которую раньше он любил. Кролики, так обожаемые в годы юности. Прогулки в саду. Запах родной библиотеки. Но всё без толку. Ни в одном этом действии больше не было жизни. Души.       Это приговор. В день смерти матери произошло и происходило тоже самое. Единственное, на что способен Лань Чжань, зачарованный узами любви - это ждать. Верно и долго, подобно самому преданному псу.       Вэй Ин не любит собак.       Значило ли это, что и Лань Чжаня он невзлюбил?       — Эх Лань Чжань-Лань Чжань, ну как так можно? Ты говорил мне, что дождешься меня, пока я разбираюсь с А-Лином. — безмятежный голос вновь прозвучал. Звонко и ярко. Нежно и сладко. Точно ли это сон? Да даже если это сон - Лань Ванцзы явно не хочет просыпаться. Хочет утонуть в этих мягких звучаниях навеки. — Лань Чжа-ань.. Ты меня слышишь?       — Да. Слышу. — необдуманные слова вылетели из его губ, смазанных каплями Улыбки Императора. Лань Чжань давно разучился игнорировать голос Вэй Ина. Его манеру, тембр, темп и звонкость, которую Лань Чжань узнает из тысячи, потому что выучил наизусть.       — Ну-ка, раз уж так.. Иди сюда! — у Вэй Ина тёплые руки. Пусть и после произошедшего на горе руки у Вэй Ина и стали холодными, те, что сейчас набросились на него, мягко оплетая шею со спины - были необычайно тёплыми и ласковыми, чуть шершавыми из-за набитых мозолей.. Сны Ванцзы никогда не умели прикасаться к нему. Пьяное сознание стало проясняться. Тело само собой поддалось вперёд знакомым объятьям, стремясь ответить на прикосновения. Взор перед собой замылился. — Лань Чжань? Ты чего?       Эти же руки обвили его щёки, осторожно поворачивая на себя. Лицо, возникшее перед ним - было чуть другим, но родным. Свет от тусклой свечи плавными огнями ложился на скулы, щёки и на правую сторону лба. Волосы, всегда прибывающие в беспорядке, обрамляли бледную кожу. Родинка, едва заметная, знакомо смотрела на него, расположившись у шеи. Глаза, полные небольшого беспокойства, словно подкосили Лань Чжаня. Это он. Настоящий. Живой и дышащий - доказательством этого была с небольшой дрожью вздымающаяся грудь. Слои ханьфу чуть распахнулись, показывая Лань Чжаню немного больше молочной кожи, усыпанной родинками, как тысячи звёзд. Руки потянулись к нему, зарываясь пальцами в шуршащие одежды и в пряди волос, спадающие с плеч волнами. Взор снова застелило пеленой.       — Лань Чжань, я тебя чем то обидел? Почему ты плачешь?       "Плачу?"       — Вэй Ин.. — вместо ответа Лань Чжань только и мог что прижаться ближе, уткнувшись в усыпанную родинками шею. Она другая, но такая же хрупкая и тонкая. Как тогда в пещере. Столько времени утекло, а Лань Чжань всё не может забыть ощущение чужих немеющих пальцев и собственный дрожащий голос в отчаянных попытках продолжать напевать убаюкивающую колыбель. — Вэй Ин, не оставляй меня вновь.       Тело в объятиях напряглось.       — Не оставлю. — слова, сказанные без промедления, были наполнены болью и виной. Вэй Ин много винит себя. Всегда так было. Казалось, что он сожалеет обо всём, чтобы не делал, глубоко убеждённый в том, что дело в нём одном и только. Всегда обвиняемый и клейменный всеми бедами мира - он никогда не пытался отрицать свою причастность или пытаться себя отбелить. Покорно принимая каждый удар и пощёчину, он молчал, слушая как в порыве гнева другие находили отдушину в том, чтобы выместить на нём обиду на весь мир. Ведь так проще. Легче найти того, на кого можно скинуть балласт, чем признать собственную немощность или такую же причастность. Лань Чжань видел то, чего не видели остальные, но это ничего не дало. Смысл во всём этом, если его возлюбленный все равно страдал и переживал ужасы жизни одну за другой? Смысл желать быть рядом и помогать, если он так и не смог пойти против строя? Смысл во всём этом, если было слишком поздно?       Ведь Вэй Ин мёртв.       — Вэй Ин, ты.. настоящий?       — Конечно, Лань Чжань. К чему вопросы? — голос над головой хрипло засмеялся. — Это на тебя так "Улыбка Императора" подействовала? Аж три кувшина без меня выдул. Я же и обидится могу.       — Не обижайся, пожалуйста. Больше никогда. Что мне сделать, чтобы больше не ранить тебя? Вэй Ин, мне правда.. — слова, оторванные от сознания, шли от раздробленного на части сердца. Слёзы полились рекой, но Лань Чжаню не было до этого дела. Это правда был Вэй Ин. Любимый, совсем совсем настоящий, родной, глупый, милый, красивый.. Лань Чжань так преданно его любит и готов лелеять каждый его жест. Больше всего ранило и лечило то, что Вэй Ин готов делать тоже самое, с пылким чувством и уверенностью, как и всегда, вручая Лань Чжаню своё сердце. В ответ на полившиеся градом откровения Лань Чжань почувствовал лишь аккуратные ладони, чуть грубоватые кожей, что обвили его заплаканное лицо осторожным прикосновением, спеша стереть с него следы солёной грусти.       — Лань Чжань, за что ты так горестно извиняешься? Я счастлив с тобой, а в прошлом на тебе нет и доли вины передо мной, поэтому тебе не нужно..       — Лань Чжань должен был защищать Вэй Ина. — только и сумел вымолвить он. Звучал он надломленно и смиренно настолько, что Вэй Ин даже скривился, чего Лань Чжань не увидел, стыдливо опустив голову. Смог лишь услышать обречённый вздох сверху, перед тем, как его порывом снова прижали к себе, позволив уткнуться в неприкрытое домашним ханьфу плечо. Руки, до этого держащие фарфоровые щёки в слезах, зарылись в волосы, ненавязчивым движением снимая серебряный гребень на макушке, разминая кожу головы. Ванцзы, что облегчённо выдохнул, с наслаждением начал впитывать в себя запах родного тела. Это и вправду Вэй Ин. Опьянение отошло на второй план, Лань Чжань, осмелев, обвил талию Вэй Ина и под его тихий вскрик: "Лань Чжань!" - усадил сверху, блаженно прикрыв глаза.       Оказывается, ему было так холодно.       Просидели они в обнимку, нежа друг друга прикосновениями, неисчислимое количество времени, но улица за окном стала светлеть. Вэй Ин в его руках размяк, но всё ещё оставался в сознании, разморенный погляживаниями по спине. Но стоило Лань Чжаню попытаться встать с Вэй Ином на руках, тот сразу же проснулся, скорее машинально вцепившись в крепкое плечо. А Лань Чжань замер, хмурясь. Он намеревался перебраться на кровать и позаботиться о том, чтобы сон Вэй Ина был спокойным, но он не ожидал, что даже такое маленькое движение с его стороны заставит того проснуться.       — Прости, я хотел перенести тебя на кровать.       — М-м.. Лань Чжань заботливый. — сонно пробормотал Вэй Ин ему в предплечье, переворачиваясь на его руках, принимая более удобную для себя позу. Это ощущалось так правильно. — Лань Чжань споёт мне?       Как тогда, в пещере.       — Конечно.       — А на ночь поцелует?       — Обязательно.       — А в обнимку со мной уснёт?       — Мгм.       — А на завтрашнее задание не пойдёт?       — Если ты хочешь - не пойду.       — О, правда? Тогда мы же прогуляемся по саду?       — Когда захочешь. — Лань Чжань аккуратно уложил своего возлюбленного на простыни и глядя на него, осознал окончательно, что правда готов ради него на всё. Прождав столько лет, отчаянно пытаясь существовать без света в мире, Ванцзы в самом деле не мог поверить, что заслужил того, кто лежит прямо перед ним. Протяни ладонь и бери - и Лань Чжань тянулся. Тянулся за ним по пятам и не мог отстраниться. Не мог отпустить или отказать. Если Вэй Ин захочет - он ему и весь мир на ладони принесёт.       Тот потянулся к нему в ответ и потянул за рукав, укладываясь на его крепкое плечо таким знакомым движением, что Ванцзы невольно заметил, как уголки его губ стали подрагивать.       Вэй Ин часто голодал или не мог получить того, чего хотел. Пусть он и никогда и не казался тем, кто не может позволить себе роскошь - таковым он и являлся. А сейчас.. Лань Чжань из-за всех своих сил старался приносить Вэй Ину радости, желая вызвать улыбку. И каждый раз, стоило Ванцзы увидеть на любимом лице улыбку или тень смущения, от незамысловатого подарка - в груди больно щимило и он понимал, что никакая локва посреди зимы или отмененная командировка не будет считаться жертвой. Ну разве можно оценить улыбку Вэй Ина чем то столь простым, как это? И поэтому теперь - в их доме больше не было слышно слова "нет". Лань Чжань просто перестал задумываться над тем, что его мужу можно отказать. Да и.. зачем? Ведь Вэй Ин больше не просил чего то, что могло бы ему навредить. Больше не кричал о том, что хочет, чтобы Лань Чжань не шёл за ним. Больше..       — Лань Чжань, иногда ты так громко думаешь.. — знакомая ладонь, тонкая и бледная, очертила линию подбородка. Лань потянулся за ней следом, как мотылёк на свет. Собственная рука перехватила запястье, переплетая пальцы. Поднеся тыльную сторону ладони к губам, Лань Чжань прошептал в прозрачную кожу то, о чём думал всё это время так, как будто раскрыл чужеземцу самый сокровенный секрет:       — Вэй Ин хрупок. — но теперь сей факт больше не тревожил душу, не терзал сердце и разум, а трепетно теплился у груди. Потому что теперь - чужая хрупкость не была под угрозой. Упёртый нрав наконец позволил ему укрыть себя, спустя столько лет, оберегая от всего мира. Лань Чжаню впредь не нужно бояться. Страшится, что кто то дурной нападёт на ломкую спину тогда, когда усталый Вэй Усянь вновь уснёт за бумагами. Больше не нужно волноваться за синяки на запястьях и по долгу думать о том, как именно надломилось лицо Вэй Ина в тот миг, когда размашистая ладонь главы ордена Цзян сжала её в пылу гнева. Ему.. не нужно гнаться за ним сквозь туманы и войны, чтобы спрятать от дождя и отдать немного еды.       Вэй Ин не носит зонты и Лань Чжань всегда был готов протянуть свой. Но теперь - Вэй Ин готов принять этот зонт и идти рядом, не пытаясь уйти от помощи. У мальчишки без души, не имевшего ничего, кроме кривой дорожки со старой флейтой и страшного камня под боком, появился дом, который не пах кладбищем. Который не был пропитан кровью. А под боком его лишь чувственно обнимали.       Мальчишка без души теперь не проклятый предатель, а верный и.. любимый муж.       — Ханьгуаньзюнь обещал мне спеть.       В тёмной комнате Лань Чжань начал тихо напевать мелодию знакомой колыбели.       Вэй Ин хрупок. Но теперь это - не повод бояться.