Если бы я знал, что это будет наш последний вечер…

Они не говорили об этом вслух. Они не называли то, что между ними, ни дружбой, ни любовью. Это было что-то третье. Тонкое, почти хрупкое. Как стекло, которое держится, пока не дотронешься слишком близко. Сонхун и Хисын знали друг друга с шестнадцати. Тогда всё было проще. Тогда они могли часами смотреть фильмы на полу, есть лапшу из одной чашки и засыпать плечом к плечу — и никто не говорил, что это странно. Они были слишком близко, чтобы нуждаться в словах. И слишком молоды, чтобы понимать, куда всё это ведёт. ⸻ Октябрь. Год назад. — Не поворачивайся, — сказал Хисын, лёжа в кровати. — Почему? — Просто не хочу, чтобы ты видел моё лицо. Сонхун тогда усмехнулся, не зная, что запомнит эту фразу навсегда. Он остался лежать, смотря в потолок. И чувствовал тепло Хисына — в нескольких сантиметрах от него. Он хотел сказать: «Мне всё равно, какое у тебя лицо. Я всё равно выберу тебя.» Но промолчал. Потому что тогда всё казалось вечным. Потому что тогда — всё казалось возможным. ⸻ Весна. Сейчас. — Ты не отвечал весь день, — говорит Сонхун устало, снимая куртку. — У меня были дела, — коротко отвечает Хисын, даже не глядя. Тишина. Только скрип паркета под шагами. Раньше их переписки были километрами длиннее. Сейчас — одни прочтения. Как будто между ними остались только точки. Без предложений. Без чувств. — Ты стал… другим, — почти шёпотом. Хисын замирает. Как будто хотел что-то сказать. Но потом только: — Давай просто забудем. — Что именно? — Всё, что было между нами. — Как? Сонхун сжимает пальцы в кулак. Больно. Как будто слышать это — значит признать, что всё, что было, действительно было только когда-то. Он не знал, как. Потому что как можно забыть того, с кем ты делил тишину — и в ней тебе было уютнее, чем в чьих-либо объятиях? Они сидели в одной комнате, на разных концах дивана. Хисын держал в руках чашку, которая давно остыла, а Сонхун — взгляд, который прятал всё, чего не сказал. Воздух между ними был густым, почти вязким. Как будто знал: вот-вот что-то случится. Что-то непоправимое. — Мы стали кем-то другим, — сказал Хисын тихо. Сонхун смотрел на него, и в этот момент весь воздух между ними казался плотным, как стекло. Он скучал. По их разговорам под одеялом. По взглядам, которые длились чуть дольше нормы. По тому, как Хисын однажды засыпал у него на плече, и всё внутри замерло — в тишине и надежде. — Ты стал кем-то другим, — сказал он наконец. — Я просто остался. Это было правдой. Хисын ушёл раньше, чем физически исчез. Он стал сдержанным. Резким. Молчаливым. И Сонхун ждал. Ждал, пока тот вернётся. Но вернулся не Хисын — а кто-то похожий, но с пустыми глазами. — Мы пытались, — сказал Хисын. — Просто… слишком поздно. — Мы даже не начали, — ответил Сонхун. И тогда Хисын, впервые за долгое время, посмотрел на него — открыто, без защиты. В глазах было всё: и любовь, и страх, и сожаление. А ещё — усталость. Такая глубокая, что, казалось, касалась самого сердца. — Если бы ты попросил… — прошептал он. Сонхун встал. Не подошёл. Не обнял. Только покачал головой: — А ты ведь знал, что я не попрошу. Он вышел. Без громких слов. Без хлопка дверью. Просто — ушёл. Навсегда. А Хисын остался. Один. В тишине, которая когда-то была их общей. Он сидел, всё ещё держа чашку в руках. И впервые за долгое время захотел, чтобы она была тёплой. Чтобы кто-то налил чай. Чтобы кто-то остался. Но никого не было. ⸻ Несколько недель спустя. Сонхун всё ещё ставил на утро две чашки. Одна — с молоком, как он любил. Другая — чёрный чай, крепкий, без сахара. Как Хисын. Он ловил себя на этом и выливал одну. Обычно — свою. Он больше не слушал новые песни. Плейлист остался тем же. Как будто всё новое — предательство. Как будто только в старом ещё звучат они. ⸻ Декабрь. Они возвращаются с вечерней тренировки. Снег. Красные щёки. Горячие пальцы в варежках. — Замёрз? — спрашивает Хисын, почти не дыша. — Только уши. — Ты забыл шапку. — У тебя есть капюшон, — смеётся Сонхун, впрягая себя под его куртку. И Хисын тогда сказал: — Если ты простынешь, я буду заваривать тебе чай. Каждый вечер. Даже если устану. Даже если сам заболею. Сонхун тогда подумал: «Если это не любовь — то что?» ⸻ Сейчас чай он заваривает сам. Молча. Осторожно. Без сахара. Как Хисын. Словно это последняя форма связи, которая осталась. Иногда он ловит себя на том, что пересматривает их старые видео. Там, где они оба глупо смеются, снимая друг друга на фронталку. Там, где ещё всё впереди. Где никто не говорит “давай забудем”. В одну из ночей он идёт к их старому кафе. Тому самому, где впервые осознал, что его сердце дрожит от одного только взгляда Хисына. Он не заходит. Просто стоит у стекла. Свет внутри тёплый. Пахнет булочками и чем-то очень уютным. Он смотрит — и чувствует, как внутри гулко: пусто. не потому что больше нет Хисына, а потому что он был не просто человеком. он был домом. И когда дом уходит — остаются только стены. Хисын тем временем тоже не спит. Он смотрит в потолок, в то же место, где раньше лежал взгляд Сонхуна. Он думает: «Я ведь мог бы просто попросить его остаться. Просто сказать: не уходи. Просто сказать: прости.» Но не сказал. Потому что если сказать — это станет реальным. А боль, ставшая реальностью, не уходит. Так они и остались. Два человека, которые не смогли выбрать друг друга. Потому что слишком долго притворялись, что всё ничего не значит. Хотя значило всё. Он не жаловался. Он просто… жил. Словно остался в городе, из которого все уехали. И в этот вечер, когда он снова не мог уснуть, он подумал: «Самая сильная любовь — не та, что заканчивается. А та, которую никто не осмелился начать.»