Имя не твое.

Небо примеряет свои новые свинцовые одежды, намекая, что вскоре разочаруется и начнет рыдать. Трава на холмах по колено — дымно зелёная, будто из готических романов. Расчесывает её ветер, то мягко, как любимую дочь, то с силой, будто нежеланную падчерицу. Кланяются до земли тополя, бьют поклоны. Погодка нелётная, уж ничего не скажешь. И растворяясь в ней, сливаясь с землёй на фоне природного хаоса, домой торопится юный Теодор Лоренс. Ветер бьёт в лицо, мечутся каштановые кудри, развевается блуза. Непогода явно его не смущает, напротив. Свобода! Чистый деревенский воздух врывается в легкие, заполняя их, как едкий дым сигар пару лет назад, от которых некто заботливо парнишу отучил. Да, здесь хорошо. Под ветром он с улыбкой подразумевал себя — действительно, другим словом его непокорный дух назвать язык не поворачивается. Да, спешит домой, к красавице жене, которая сейчас, закатывая глаза, оглядывает бушующий пейзаж, разочарованная ненастьем. Как же ей рисовать?! Да, именно это сейчас заботит его юную жёнушку. Иначе и быть не может — оказалось, изучить Эми Марч (а отныне Лоренс) — совсем не тяжкая задачка. После свадьбы выяснилось, что девушка-то она вполне предсказуемая. А ведь совсем недавно в Европе она до безумия будоражила его любопытство. Действительно, интересная это штука, брак. Конец сентября вышел на удивление жарким, и хоть воздух манил своим обманным теплом, ветер поистине холоден. Стоило одеваться теплее. Действительно стоило. И несмотря на холодные порывы, домой Лори абсолютно не торопился. И нет, не стыдно, ни капли. Подогнать его мог разве что начинающийся дождь. Но уединение не вечно, и на горизонт выходит белесый атлант — «замок» с широкими окнами и обширным садом. А ступени устланы обилием жёлтых роз, которые явно не в восторге от нынешнего настроения природы. Ну, что поделать. Оправив кудри, конкордский Аполлон возвращается домой с приторным: — Mon cher, я дома!.. Не пролетает и пары минут, как на его шее повисает чрезвычайно довольное ангельское создание. — Ну и погода, да? Иди к огню. Эми наконец слезает, позволяя супругу со светлой ухмылкой поцеловать её в щеку и оглядеть, словно в первый раз. Миссис Лоренс. Юная красавица с хрустальными, кукольными глазами, розовыми щёчками и мягкими, солнечными локонами. В свое время у неё отбоя от поклонников не было. И это очевидно каждому. Разве возможно простому смертному устоять перед внимательным взглядом этих голубых бриллиантов? Конечно же нет. И она красива, она безумно красива, и это очевидно. Она — ангел спустившийся с небес! И добра, и любит его, и мила, и очаровательна ведь! А Лори все равно. Головой понимает все это, понимает прекрасно. А сердце молчит. Уже давно, словно покрылось паутиной и больше не способно любить, ценить и вообще чувствовать. И понял ведь это не сразу. Убеждал себя, что просто не привык к новой жизни, что так бывает, что это обязательно пройдет. Странно, ведь прошли лишь месяцы. Сначала было больно, стыдно, очень стыдно. И врал себе, что любит, и головой о стену бился — не-а! Ни черта! Но он не бросит Эми. Нет. Ни за что. Она никогда не узнает. Ни при каких обстоятельствах. Для неё Лори будет по уши влюблен, очарован и восторжен. Не узнает. Никогда. Точно. Разве можно было так жестоко обойтись с ангелом? Сделать предложение, потому что не знаешь, как теперь жить, а не потому, что правда любишь. Да, молодец, Лоренс, ничего не сказать! Расхлёбывай теперь! Однако наказывать себя нелюбимой женой всю оставшуюся жизнь — не в его стиле. И частенько под различными предлогами прилежный супруг вечерами сбегал. Сбегал к любимой. К той, которой буря не мешает рисовать, а которая видит в буре атмосферу и метафоры. К той, что не будет звать тебя противным «милорд», а со смехом будет повторять «Тедди». Что ни черта не понимает в музыке, но будет упиваться каждым аккордом, когда играет он. Той, что накормит тебя подгоревшими кексами вместо изысков, но её кексы будут самым сладострастным нектаром и наслаждением. Той, что никогда не слыла красавицей, но именно ей ты будешь посвящать каждую песню, ей ты будешь наконец радовать свой усталый взор. Да, именно к Джо Марч, — к подруге детства, — постоянно убегает любимый муж. Даже в непогоду. Даже сегодня. — Я не надолго, Mon cher. Джо просила помочь с мебелью — кажется, наш Диккенс младший совсем много места занял своими фолиантами. Избранница разочарованно закатила глаза: —Смотри мне, скоро совсем изведешь, ревновать начну. —Не надо хмурится, Mon cher, тебе это не идёт. А к Джо меня ревновать сущая глупость. Ей ни один мужчина даром не нужен, тем более такой шалопай как я. — Иди уже, Милорд. Обращение жестоко резануло по ушам — как же опротивело. Но Лори лишь усмехался, накидывая пальто. На улице вновь стало хорошо. Образ жены на ближайшие часы можно было безжалостно выбросить из головы и вновь ощутить себя тем самым Тедди. Едва дом с Эми скрылся из виду, Лори перешёл на бег. В ушах неистово звенел ветер, а легкие слегка жгло от резкой нагрузки. Наверное, только так и ощущается свобода. В мыслях уже красочными птицами пролетали воспоминания юности, веснушки и звонкий женский смех. С одной стороны — совсем рядом, метрах в ста, с другой — невозвратно далеко. Как ни странно, но дверь не заперта. Для любого человека — это лишь дверь. И дверь нужна чтобы попасть из одного места в другое. Но для него не так. Для Лори это ворота в рай. И хотя из рая его каждый раз вынужденно изгоняют, ничего слаще импровизированного Эдемского сада представить себе не выходит. На первом этаже тишина — явно пишет. В эту минуту Лори больше всего на свете мечтает, чтобы старая лестница не подпортила его замысел. Удивляясь благосклонности судьбы, он также бесшумно останавливается в дверном проёме. Пишет, ну конечно. Чернила на щеке, тот самый нелепый синий передник, растрёпанное подобие пучка. Уголки губ сами расплываются в ностальгической усмешке. Однозначно нельзя отказывать себе в удовольствии полюбоваться работой гения. Её пальцы явно не успевают за лихорадочными мыслями. А рукопись то внушительная. Секреты? Полюбовались и хватит. Перо вздрогнув замирает в руке Марч, когда она ощущает прикосновение чьих-то теплых губ на макушке, а вскоре — шепот через смех: — Мистер Снодграсс, двери имеют функцию запираться, представляете??? Таким же шепотом: — Правда что-ли??? Тогда в следующий раз полезешь через окно, уяснил? Лори попытался что-то ответить, но попытки придумать оригинальную реплику заняли слишком много времени, и выглядели слишком комично, поэтому в итоге обоих пробрало на смех. Джо все ещё с надеждой и печальной улыбкой оглядывала брошенную рукопись, пока Лори неуклюже снимал пальто. — Да бросай ты свои бумажки, бросай! Или я здесь третий лишний? Бумажки действительно оказались в стороне, когда он, опускаясь на пол возле, начал с жаром покрывать поцелуями её кисти, не глядя на чернильные пятна на пальцах, как листья осенью покрывают уставшую землю. Её руки, родные, шершавые, в чернилах! Её руки — как якорь, как последняя крупица стабильности, когда все вокруг ежедневно летит к чертям. Но, как мы все знаем, счастье долго не длиться, и из райских объятий нашего горе-любовника вырывает ни что иное как удивительно строгий голос Марч: — Нет, Тедди, я так не могу, хватит. Сказала как отрезала. Шутки кончились. Все определенно плохо. Да. Ужасно. — Чего? — Его озадаченное лицо и искренний вопросительный взгляд были незабываемы, и в любой другой день вызвали бы смех, но, время шуток и вправду кончилось. Джо резко поднялась со стула, нервно всплеснув руками. Взгляд бегал в попытках зацепиться за что-то обнадеживающее и находил его то в окне, то на стене. — Это — моя сестра! Я… Нет, мы. Нам, черт возьми, нельзя так поступать! Это. Моя. Родная. Сестра. И это — твоя жена! Детство кончилось, ты женат. Эми сейчас ждёт тебя дома. Её руки ты должен к сердцу прижимать! Не мои! И, с выражением полного бессилия: — Ты понимаешь вообще, что мы натворили? — Нет. Не-ет, замолчи, умоляю. Перестань. — как на холме. Ну, правда, теперь они наконец поменялись местами. — Джозефина Марч, вы меня любите? Руки Лори медленно опускаются на плечи Марч, взгляд перемещается ей в глаза. Серые. Глаза её серые, глубиной как два Байкала. — Ты!.. — Отвечай на поставленный вопрос. Джо молчала. Рассматривала свои руки, делала вид якобы что-то попало в глаз, увиливала, бессильно втыкала в окно. Напряжение чувствовалось физически, а в ушах обоих стоял навязчивый трезвон часов в коридоре. — Люблю. Сдалась. Наконец игра в гляделки закончилась, оба выдохнули. — И я тебя люблю. Больше жизни люблю. А Эми — нет. Ничего тут не сделаешь! Я придурком был, придурком и остался, не ломать же Эми жизнь теперь! Она ничего не узнает! Мы счастливы, она счастлива. У нас выбора нет. Брошу тебя — умру с тоски в ближайшие пару лет, расскажем Эми — разобьём ей сердце. — Не у нас. У тебя нет выбора. Я уж как-нибудь переживу. — Ты переживешь. Я знаю. Ты что угодно переживешь. А я слабак. Неловкое молчание. Долгое. — Мы ведь ещё ничего необратимого не сделали. Придумаем… Что-нибудь. Неодобрительное молчание. — Ну, иди сюда. Расскажешь, что написала, как в старые добрые. — Последний раз. — Конечно. За окном уже во всю истерили небеса, когда оперевшись на широкий подоконник старого дома Лори распахнул объятия, дабы уложить вдохновенную писательницу на своей груди, старательно выбрасывая из головы такое понятие как «мораль» и ему подобные, и вновь усладить свой слух чудесным голоском и рассказами о новом романе, параллельно перебирая длинными пальцами мягкие русые кудри. Как в старые добрые.