Знакомый доктор

Утро. Восемь. Немного раньше обычного, но она пришла в клинику, как тяжело бы не было, но она должна постараться ради Грема, ради их семьи. Она ловила себя на странных мелочах. Как сердце сжимается, когда Робин смотрит не на неё. Как тело напряжено в его кабинете, словно каждый сантиметр воздуха между ними натянут, как струна. Как после очередной встречи с ним — даже формальной — хочется сжечь своё отражение в зеркале, потому что оно больше не отражает ту, кем она была рядом с ним. Иногда она шла в клинику через боковой вход, чтобы не проходить мимо ресепшена. Чтобы не видеть Мелоди. Чтобы не слышать, как она смеётся — легко, свободно, молодо. Порой ей казалось, что Мелоди специально ждёт этих встреч. Специально садится чуть ближе к его кабинету, специально заставляет его улыбаться. И, что самое страшное — Робин не возражает. Он уже не борется. > "Я ведь тоже когда-то смеялась рядом с ним." Но теперь смех в её жизни — редкость. Улыбка — броня. А каждое утро, когда она видит их двоих, внутри звучит один и тот же, предательски простой вопрос: "Почему не я?" Хотя она замужем. Хотя у неё есть цель. Хотя у неё — вся жизнь. > "Почему же тогда боль такая… настоящая?" Она не говорила об этом ни Грэму, ни себе. Только шла домой, сжимая пальцы в карманах пальто, стискивая зубы, уговаривая себя быть взрослой, разумной, сильной. Такой, какой от неё все ждут. Но вечерами, в одиночестве, она садилась у окна, смотрела в пустоту за стеклом и признавалась в том, чего не могла сказать вслух: "Я теряю его снова. И снова делаю вид, что этого не происходит." — Привет. Она вошла без стука. Как всегда. Не из-за пренебрежения, нет. Просто… не могла иначе. Входить к нему как к обычному врачу — было бы ложью, притворством, пыткой. Робин стоял у окна, заметив её в отражении стекла. Его плечи были напряжены, будто он не спал. Или не находил в этом смысла. — Вы рано. — Или вы поздно. Она не смотрела в его глаза — не сразу. Там было слишком много знакомого. Слишком много того, что она пыталась вытравить из себя. Он развернулся. Тихий, уставший. Он не спорил. Словно и правда устал. Не от неё — от войны с собой. — У меня есть результаты новых анализов, — начал он. — Я хотел бы пройтись по ним лично. — Не трудитесь. Я всё равно не понимаю медицину. Меня интересует результат. Она слышала, как холодно звучит её голос. И ненавидела себя за это. Но быть мягкой рядом с ним — значило проиграть. Себе. — Результат, — вздохнул он, — не в бумаге. Он в выборе, который вы собираетесь сделать. Или уже сделали. Он смотрел на неё слишком честно. Как будто всё это время знал, что её выбор — это не анализы, не процедуры, не Грэм. А она сама. И он. — Если вы опять собираетесь говорить о честности… — Я собираюсь говорить о вас. Потому что вы, похоже, давно не слышали саму себя. Пауза. Реджина стиснула зубы. Проклятие. Почему именно он видел её насквозь? Почему именно от него она не могла скрыться? — Грэм предлагает ЭКО в Швейцарии. Он думает, я соглашусь. — А вы? Этот вопрос был как выстрел. Как признание. Он не спрашивал ради диагноза. Он хотел знать — отказывается ли она от них. От прошлого. От того, что ещё может быть. — Я думаю, вы слишком много знаете о моих решениях. Хотя, по-моему, вам давно интереснее другие. Это было низко. Она знала. Но иначе не могла. Ревность? Да. Тонкая, жгучая, разъедающая. Она видела, как он улыбался Мелоди. Как позволял ей быть рядом. А ей — больше нет. Он шагнул ближе. Слишком близко. — Не начинайте. — Что — не начинать? Видеть, как ваша секретарша носит кофе исключительно вам? Как она следит за вами глазами, словно готова отдаться за один ваш диагноз? В голосе её было всё: и злость, и боль, и страх. Потому что она сама когда-то смотрела на него так. А теперь — просто чужая. Женщина с кольцом. Женщина, от которой он отступил. — Это не ваше дело. — Как и вы — не мой врач. По-моему, мы с вами никогда и не были друг другу никем. Молчание. Жгучее, пульсирующее. Он не ответил. И она не могла дышать. Тонкое, почти невидимое напряжение. И если бы один из них сказал хоть слово — что-то бы рухнуло. И они оба знали это. *** Поздний вечер. Коридор клиники. Реджина возвращалась за телефоном. Уже темнело. В отделении оставался только ночной персонал. Она шла мимо кабинета Робина, когда услышала голос. Не его. Мелоди. > — Я знаю, что не имею права. — Но мне больно видеть, как вы смотрите на неё. — Вы сильный, добрый. Вы спасаете других. Почему бы не позволить кому-то позаботиться о вас? Долгая тишина. Потом — тихий голос Робина: > — Ты хороший человек, Мелоди. Но это не то, что ты думаешь. Реджина развернулась и ушла. Спокойно. Молча. Но внутри всё клокотало от унизительной ясности. В груди жгло чувство предательства, словно холодный нож, медленно вращающийся в ране. Каждый шаг отдалял её от кабинета, но сердце всё равно не отпускало этот тихий разговор, пронизывающий её до самых глубин. Ревность — острое, болезненное ощущение — врезалась в неё без предупреждения, ломая стены спокойствия, которым она пыталась себя окружить. Она ревновала мужчину, который никогда не был её. И это знание не давало покоя. Оно тянуло вниз, заставляя сомневаться в себе и в том, что могла значить для него когда-то. Было ли вообще место для неё в его жизни, или она лишь тень, которую он не замечал? Реджина сжала кулаки, стараясь удержать слёзы, которые казались предательскими, — ведь она была сильной, и слёзы — это слабость, которой она не могла позволить себе. Но внутри все её надежды и страхи столкнулись в неумолимой борьбе.