Сборщик податей

Меня по-прежнему повергает в настоящий ступор та головокружительная скорость, с которой развивается этот «меховой» коврик. Ну как тут, скажите на милость, не заработать себе комплекс неполноценности, наблюдая за его ошеломляющими успехами? Меня уже который день изводит жгучее любопытство и даже зависть: насколько же мощным оказался тот эволюционный пинок, который Баал словил для своего развития после первого нашего слияния? А ещё меня терзали мысли на тему скрытого: я уже догадался, что волчара что-то меня унаследовал, но вот что именно он впитал в себя? Загадка с тремя звёздочками, как говорится. Если подходить формально этой загадке, используя только бездушные цифры и показатели от Системы, то Баал не получил никаких усилений. Угу, конечно. Я должен верить, что он отхватил лишь сущие крохи к своим базовым физическим характеристикам. Однако, сравнивая его прошлое «Я» с нынешним, проводя параллели с моими собственными ощущения «тогда и сейчас», я отчётливо осознал уникальность сложившейся ситуации: Система попросту не в состоянии отследить все тончайшие трансформации, протекающие в живом организме. Конечно, это моя догадка, которую ещё нужно будет подтвердить статистически, но я уже уверен, что она фиксирует только то, что было получено от неё. Ну или просто имеет некую осязаемую связь с её существованием. А вот всё остальное остаётся за гранью моего, да и Системой, понимания. В итоге, желая докопаться до сути этой тайны и проверить всё лично, я стал проводить в лесу, наедине с Баалом, практически всё своё свободное время. Чтобы отвести лишние подозрения от близких, я придумал благовидный предлог: мол, необходимо развивать зверя и приучать его не только к жизни среди людей, а ещё и к дикой природе, как любого другого питомца. Правда, я жопой чуял (во всех смыслах), что никто мне не поверил — уж точно не после всего, что произошло. Мои отговорки звучали по-детски неубедительно, даже для меня. Но, как ни крути, мой фамильяр оставался единственным существом, которое ко мне не изменило отношения ни на грамм. Его преданность была понятной, как лом в руках интеллигента, и безоговорочной простой, как намертво завинченный болт. В его глазах я всегда оставался просто своим, без всяких оговорок «если и вдруг». А ещё я обратил внимание на одну занимательную штуку: лишь здесь, в глухой чаще нетронутого людьми леса, среди молчаливых исполинов, проросших сквозь толщу позабытых времён, мы с Баалом могли по-настоящему дышать полной грудью. Вдали от людских глаз Баал преображался до неузнаваемости, сбрасывая с себя последние намёки на одомашненность. Он был бесшумен, смертельно опасен и грациозен. Он буквально превращался в тень, сливаясь с подлеском. Ведь только здесь он становился тем, кем и был рождён —безжалостным хищником, идеальным порождением дикой природы. А ещё эта сутулая собака, этот… этот понагнец предавался своим жестоким забавам с поистине садистским удовольствием. Он мастерски чередовал стремительные броски из засады, «честные» схватки со стаями местных волков-оборотней, выслеживание и загонные охоты на нагов… Всё это он проделывал не столько ради добычи, сколько из инстинктивного желания насладиться чувствами своих жертв: страхом, что лишал их воли к жизни, чувством беспомощности. Он просто купался в безнадёге и предсмертной агонии своих «игрушек». Именно после таких совместных вылазок я впервые отчётливо почувствовал странные перемены в нас обоих. Я буквально на подсознательном уровне ощущал, как незримая связь между нами пропускает эти тёмные эмоции с привкусом горечи смерти, как мы оба, будто губки, впитываем их, подпитывая своё развитие. Позже он освоил и иную, куда более устрашающую тактику: приблизившись к жертве стелющейся походкой, он внезапно поднимался на дыбы и обрушивал на неё всю мощь своих передних лап. До сих пор меня пробивает мелкая дрожь, как я вспоминаю тот раз, когда Баал, словно играясь с клубком, сбил на землю здоровенного лося в прыжке одним-единственным ударом, попросту разорвав его нахрен. Видя такую жестокость и мощь, я стал тренироваться, изматывая себя до потери пульса, отчаянно пытаясь если не угнаться за ним, то хотя бы не оказаться на его фоне совсем уж хилым дрищём. И, поэтому я продолжал с упорством барана, начатые тренировки с отцом и матушкой, я не отставал от своего побратима ни на шаг, сопровождая его везде и сокращая возникший разрыв в силе. Но самое главное, что все наши дни в лесу были заполнены не только культивированием своего «дянь тяня» с оттачиванием мастерского владения палицей и метанием всего, что плохо лежало и хорошо летало. Но ко всему прочему неожиданно для себя я стал постигать азы духовной медитации и учиться управлять своей внутренней силой под недремлющим оком Вольрада. А впереди, по словам Вольрада, меня ещё ждало самое сложное — научиться после управляться с силами, что я приобрёл после слияния в обличье оборотня. И слава всем местным богам, что он не догадывался об истинной природе и масштабе моих возможностей. Вот уж в чём Система меня действительно выручила, так это в том, чтобы скрыть от его его дознавательского нюха ищейки всю картину. Ведь в такие дни старый хмырь выбирался в лес вместе с нами, безвозвратно нарушая нашу с фамильяром сложившуюся идиллию, грубо ограничивая нашу свободу. Баал, в отличие от меня, хотя бы теоретически понимал, насколько этот старик опасен, чувствуя в нём смертельную угрозу на уровне инстинктов. Да и все занятия с ним были до омерзения изматывающими — Вольрад не знал пощады. В общем, последние месяцы моей жизни были до краёв наполнены… серыми буднями трудоголика-культиватора. Именно эти тренировки, которые никогда не нравились Баалу, и, на моё удивление, достаточно понятные объяснения Вольрада позволили нам с Баалом научиться объединяться осознанно. Мы уже не так слепо поддавались той всепоглощающей ярости и накрывающему нас безумию, что раньше захлёстывали с головой, стирая любые зачатки разума. Хотя должен признать: каждый раз я буквально всеми фибрами души чувствовал, как тот самый дремлющий внутри зверь под кожей рвётся наружу, скребя когтями изнутри, требуя полного контроля. Но я понемногу постигал непростое искусство экзорцизма. Старый пенёк учил меня как следует с ним обращаться, учил «вести» его за собой, не подавлять его, а сдерживать, как нужно им управлять. Ведь направляя его силу, а не подчиняясь ей слепо, я фактически смогу весь этот ураган эмоций обратить в подпитку для своей формы оборотня. Правда, случалось, что нас всё же заносило, отчего ярость вырывалась из-под контроля. Тогда на сцену выходил «обычный деревенский знахарь» Вольрад, который одним-двумя точными пассами рук буквально «успокаивал» бушевавшую бурю. Зато теперь-то я точно знаю, что чувствует тесто, попавшее в миксер на максимальной скорости. Каждое такое обратное превращение давалось нам несправедливой ценой: чувство от боли, выворачивающей тебя наизнанку — будто ты снова и снова выхаркиваешь собственные органы, а всё тело ломают на части, оставляя лишь ощущение сломанной куклы. Зато теперь, оглядываясь назад, я отчётливо осознаю простую истину — проведённому времени в лесу радовался не только Баал. Я кайфовал от редких вылазок вместо изматывающих моё тело и сознание тренировок. Наша персональная охота в те редкие мгновения свободы ото всех позволила и мне ощутить нечто… доселе мне неизведанное. Незнакомое и… чужое? Впервые я смог прикоснуться к своему внутреннему «Я», к своим темным уголкам души, где притаились животная ярость, азарт битвы и схватки насмерть, первобытное желание уничтожать всех, кто представляет угрозу. Эти чувства явно во мне подавлялись в прошлой, цивилизованной жизни, став примером инфантильности и беспечности человека из XXI века. Теперь же они вырывались наружу, и я учился принимать их как часть себя. Более того, благодаря Баалу и постоянным ментальным нападкам в исполнении Вольрада я постепенно научился улавливать малейшее воздействие на свой разум со стороны. Это умение позволило мне в очередной раз подтвердить свою догадку об ограниченности могущества Системы. Я эмпирическим путём создал не зафиксированное ею заклинание, которое окрестил «МентальныйЩит». Для меня оно ощущалось как незримая, но невероятно прочная стена, сплетённая целиком из концентрированной силы воли, а значит, не требующая привычных магических усилий. Если пытаться описать ощущения, это было похоже на прозрачную, идеально гладкую сферу из самого прочного льда, что окутала моё сознание непробиваемым коконом, отражая любые попытки вторжения. Мне очень хотелось верить, что это моё изобретение станет надёжной защитой в будущем — не только от случайных мудаков вроде того урода-культиста, но и от всевидящего взора местных божеств и их прихлебателей. Особенно я лелеял надежду, что оно сможет скрыть мою душу от пристального внимания Жреца и убережёт от очередного внезапного скатывания в состояния берсеркера. Ну… или, по крайней мере, даже сейчас щит уже помогал мне сохранять частичку рассудка в момент перекидывания меня в оборотня, и это было самым главным достижением. Параллельно я учился управлять своим «голодом». Мда-а-а, голод, блять… Самый мой неоднозначный навык «Поглощение» оказался с гнильцой — крайне неприятной изюминкой, которая постоянно подтачивала моё внутреннее «Я». У этого, казалось бы, простого и понятного навыка внезапно обнаружилось двойное дно. Оно проявлялось в навязчивом, всё усиливающемся желании съесть любое мясо… кхе-кхе, сырым, а в идеале — ещё и трепещущим от ужаса смерти, то есть живым. Наверное, это и есть тот самый, странный и извращённый голод, что присущ всем вампирам, упырям и прочим кровососущим подсосам. О них я когда-то читал в студенчестве. И вроде у них он пробуждается у них при виде свежей плоти, истекающей ещё тёплой кровью, отдающей металлическим привкусом. Особенно… особенно если это двуногая дичь, только что пойманная для… ужина. Короче говоря, после того как я несколько раз воспользовался «Поглощением», всё изменилось. Сам навык молчал, не проявлял себя активно, но его метка — «Каннибал» — пылала на моей душе словно клеймо. Это клеймо заставляло меня отводить взгляд от соседей за общим столом, будило во мне тихий, но постоянный стыд и отчуждение от самого себя.