Я тоже

      Прошло полгода с тех пор, как Микки и Мэнди появились на пороге дома Йена. Первые пару недель после побега от Терри они ютились у Галлагеров, вызывая откровенное недовольство Фионы. Милкович пару раз успел поцапаться с Липом по поводу и без, а сестра частенько ввязывалась в конфликты с Дебби.       Но, несмотря ни на что, с момента воссоединения со своим соулмейтом, Микки не мог вспомнить ни дня, когда не чувствовал облегчения. Прошлое в лице отца осталось где-то позади, в пыльном комоде забытых ужасов. Терри не интересовался жизнью сына и дочери, что, впрочем, ничуть не удивляло.       Когда Мэнди, хватаясь за любую возможность, нашла работу официанткой в забегаловке, они с Микки сняли квартиру. Небольшую студию на окраине Нордсайда, с потрескавшейся штукатуркой и протечкой в ванной, но — их. Это было лучше, чем жизнь с отцом, чем постоянный страх и вечное напряжение. Иногда Милковичи кричали друг на друга, скандалили, бросались посудой и громкими обвинениями. Но Микки любил свою сестру, а Мэнди любила Микки. Их грубая, но родственная связь оставалась единственной скалой в бушующем море прошлых травм.       Неприятные воспоминания о Терри постепенно растворялись в памяти Микки, как лёд в весеннем потоке, сменяясь новыми, тёплыми мгновениями, которые парень создавал вместе с Йеном. Они были окрашены в яркие, сочные цвета, полные пьянящей свободы.       Вспомнить хоть один день без рыжего было уже невозможно. После работы они периодически пили пиво на стадионе или на заброшке. Разговоры были простыми, грубыми, полными чёрного юмора и скабрезных шуточек. Но главное — Микки уже не боялся своих чувств к Йену. Он просто был с ним. Этого было достаточно.       Из-за меток, которые вспыхивали при каждом мимолётном прикосновении, хотелось постоянно трахаться. Но удавалось не всегда. В доме Галлагеров двадцать четыре часа в сутки находилась целая толпа людей. А в студии Милковичей мешала как минимум Мэнди. Не выгонять же сестру на улицу чисто ради удовлетворения своих желаний.       Поэтому трахаться приходилось где получится: в подсобке магазина, на поле или в какой-нибудь подворотне посреди ночи. Но каждый секс с соулмейтом был диким и неукротимым. Страсть переплеталась с нежностью, а грубость под конец сменялась ласковым шепотом и быстрыми, жадными поцелуями, заглушавшими звуки мира и уносившими в другую реальность. Йен и Микки ебались как кролики, с необузданной энергией, словно пытаясь наверстать упущенное время. И в эти мгновения Милкович всегда чувствовал себя живым, настоящим, любимым. Йен стал его якорем, его спасением, его домом.       Полгода. Шесть месяцев непринуждённых разговоров, жаркого секса и тёплых объятий. Галлагер постоянно говорил красивые слова и признавался в любви. Легко, словно это было самое простое на свете. Его признания обрушивались на Микки мягкими волнами, смывая его сомнения и страхи. Но сам Милкович за всё это время так и не смог сказать Йену три слова, которые тот, вероятно, очень от него ждал.       Он пытался. Честно пытался. Представлял этот момент тысячу раз: тихий вечер, тепло тела соулмейта, шёпот ветра за окном. Микки прокручивал собственные чувства, подбирал нужные слова, но каждый раз получалось что-то не то. Признания застревали в горле комом. А попытки сделать это на пике страсти заканчивались растерянностью и неуклюжими поцелуями.       Были моменты, когда грудь Милковича сжималась от невысказанных слов, а глаза снова наполнялись болью. Он винил во всём своего отца, его чёртову натуру, которая так долго заставляла Микки скрывать настоящие чувства глубоко внутри себя.       «Я… люблю… тебя?» звучало смешно, нелепо, не похоже на него. Эти три слова были для Милковича не просто словами. Это были врата в мир, где он мог бы полностью принять себя, и эта мысль всё ещё пугала его даже больше, чем призрак Терри в ночном кошмаре. Поэтому Микки молчал, сжимая в кулаке свою любовь, словно боясь, что если отпустит её, то потеряет и самого себя.       Наконец-то наступил вечер, когда Мэнди исчезла из квартиры хотя бы ненадолго — на этот раз Лип утащил ее на какой-то ублюдский концерт, и сестра пообещала вернуться только под утро. Микки, привычно поерзав на диване, достал из холодильника пиво. Весь день прошел спокойно, без ссор с Мэнди, что для их парочки было чем-то нереальным. И в этой приятной тишине Милкович смог позволить себе написать Йену.       Галлагер пришел через час, и они вместе рухнули на диван перед телевизором. На экране транслировалось беспонтовое реалити-шоу, полное наигранных криков и ссор, которые вызывали только желание пробить себе лоб фейспалмом. Соулмейты молча смотрели эту ерунду, каждый утопая в тепле близости другого. Микки чувствовал руку Йена на своём плече, лёгкое прикосновение, без давления, без напряжения. Он прислонился к рыжему, уткнувшись головой в его подмышку. Галлагер поцеловал Микки в макушку, и Микки улыбнулся, находясь в полной гармонии с самим собой и своим миром.       Дешёвое шоу с его примитивной драмой и искусственными конфликтами вскоре надоело Милковичу. Он решительно нажал на красную кнопку пульта, выключая телевизор. Парень развернулся к Йену всем телом и, облизываясь, протянул: — Может, займёмся чем-нибудь поинтереснее?       Галлагер одарил Микки ехидной кошачьей улыбкой, без объяснения понимая, что тот имеет в виду. Прежде чем Милкович успел опомниться, Йен резко толкнул его на диван, жадно нависая сверху. Тепло тела соулмейта окутало Микки, снова заставляя забыть обо всём, кроме этого мгновения. Руки рыжего пробежались по животу Милковича, вызывая дрожь и волну нетерпения. Воздух сгустился, наполнившись предвкушением.       Рыжий наклонился ещё ниже, его губы коснулись шеи Микки, оставляя лёгкий поцелуй, который тут же превратился в жадный засос. Йен сжал ягодицы Милковича, притягивая его ближе и срывая губами тихий возбуждённый вздох с его уст. Поцелуй мгновенно стал грубее и настойчивее: язык проник в рот Микки, а руки Йена забрались под футболку, лаская разгорячённую кожу. Милкович вцепился в волосы рыжего, выгибаясь навстречу.       Галлагер сбросил с себя рубашку и быстро расправился с одеждой соулмейта, отправляя её на пол, после чего тут же набросился с лёгкими укусами на шею Милковича, сжимая его запястья над головой и не давая пошевелиться. — М-м-м, люблю, когда так прижимаешь… — прохрипел Микки, наслаждаясь властью соулмейта над ним. — Нравится, что не можешь двигаться? — Галлагер шептал на ухо, обжигая кожу горячим дыханием. — Да, — Милкович податливо вытянул шею, подставляясь под чужой рот, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — В следующий раз наручники притащу.       В голове Микки мгновенно образовался целый сериал из непристойных фантазий. Прикованный к кровати, беспомощный и полностью отданный во власть Йена… Член Милковича от таких картинок мгновенно напрягся, пульсируя и требуя внимания. Внезапно захотелось сожрать Галлагера целиком, не оставив от него ни кусочка. Губы Микки приоткрылись в жадном вздохе, и он заскулил, потираясь пенисом о бедро рыжего.       В ответ на этот безмолвный призыв, Йен отпускает запястья Микки и спускается поцелуями ниже — к груди, оставляя на сосках лёгкие укусы, к животу, очерчивая языком пресс, к паху, обдавая его горячим дыханием. А затем и к члену, тут же облизывая головку и втягивая её в рот.       Микки тяжело выдыхает и жмурится, отдаваясь ощущениям, позволяя Йену делать с собой всё, что тот пожелает. Милкович чувствует, как рыжий лезет в карман джинсов и достаёт оттуда маленький бутылёк со смазкой. Приготовился, сучёныш. Знал, что просмотром телека вечер не закончится. И это заводило ещё больше.       Галлагер с остервенением вылизывает каждый миллиметр члена Микки, дразня его то лёгкими прикосновениями языка, то глубокими глотками. Милкович почти стонет, запрокинув голову и вцепившись в диван. Одновременно Йен умудряется проникнуть в соулмейта двумя смазанными пальцами. Резко и настойчиво, отчего Микки дрожит и выгибается в спине: — Ах, Йен… блять…       Пальцы двигаются внутри, растягивая и дразня, находя самые чувствительные точки. Милкович ощущает, как грань между удовольствием и болью стирается, оставляя лишь животное желание и полную потерю контроля. Йен с наслаждением слушает его дыхание, продолжая терзать и ртом, и пальцами.       Темп нарастает, и Милковичу кажется, что он вот-вот взорвется от переполняющего его возбуждения. Галлагер добавляет третий палец. Микки тут же нетерпеливо насаживается, растворяясь в ощущениях, захлестывающих его с головой. Всё воспринимается как в первый раз. С чёртовым Галлагером всегда так. Каждый раз — как в первый.       Метка на запястье, соединяющая их судьбы, снова пылает адским пламенем, усиливая дрожь от каждого прикосновения Йена в сто крат. Каждое движение его пальцев, каждый вздох отдаются раскалённым железом в метке, связывающей их навечно. Микки сходит с ума от этих ощущений, от этой нереальной, запредельной близости с Йеном. От боли, смешанной с удовольствием. От власти, которую Галлагер имеет над ним. От любви, которую Микки никак не может выразить, но которую чувствует каждой клеточкой своего тела.       Через пару мощных толчков Милкович понимает, что такими темпами он просто спустит Йену в рот. Этот расклад его категорически не устраивает. — Стой, Галлагер, — сбивчиво шепчет Микки, отстраняя от себя рыжего. — Я так скоро кончу. Не хочу так, хочу твой член в себе.       Йен послушно поднимается, наспех стаскивает с себя остатки одежды и смазывает пенис. Милкович тут же перехватывает инициативу, одним резким движением переворачивая соулмейта под себя и, не раздумывая, опускается по самые яйца. Резко, больно, но бороться со своим невыносимым желанием Микки больше не в силах.       Йен смотрит затуманенным, почти боготворящим взглядом, отчего Милкович мгновенно заводится ещё сильнее. С возбуждённым хрипом он начинает движения, насаживаясь на Галлагера, контролируя темп и глубину. Йен подаётся навстречу, сжимая бёдра соулмейта до синяков и стараясь протолкнуться на максимум.       Внутри Микки бушует ураган. Каждый толчок отдаётся раскалённой лавой по всему телу, а метка на запястье горит нестерпимо. Хочется сказать Йену, что он любит его больше всего на свете. Но слова снова застревают в горле, как кость, не давая дышать. Микки секунду смотрит в глаза соулмейта, после чего затыкает его рот грубым поцелуем, почти укусом, вкладывая в него всю свою невысказанную любовь, всю свою страсть и отчаяние. Руки Галлагера тут же прижимают Микки к себе, блуждают по спине, сминая кожу. Йен тянет Милковича на себя, приподнимает и опускает бёдра, задавая свой ритм.       Член Микки трётся о живот рыжего, и от этого перед глазами начинают летать искры. Он чувствует, как с каждой секундой приближается к грани, чувствует Йена, чувствует его жар и сильную хватку.        В следующее мгновение рыжий не сдерживается. Одним резким движением он переворачивается, вдавливая Микки в диван и снова перехватывая его запястья над головой. Милкович мычит от неожиданности, но не сопротивляется. Он никогда не считал себя пассивной сучкой, но подобная херня с Галлагером каждый раз заводит до мурашек.       Микки громко выдыхает, бормочет что-то невнятное, а Йен ускоряет толчки, попадая прямо по простате и снимая губами неразборчивые ругательства с языка соулмейта. Запястья горят, жопа тоже, но Микки готов терпеть всё что угодно, лишь бы чувствовать Галлагера внутри себя. — Йен… блять… я сейчас… сука… — Милкович на пределе: каждая клетка его существа вибрирует, а в голове пульсирует.       Его каменный стояк трётся о живот рыжего, добавляя остроты. Руки Галлагера бесстыдно блуждают по его телу, сжимая ягодицы, проводя по животу и груди, царапая кожу. Чёртов Йен везде, заполняет всё пространство, и это ощущается неебически хорошо, правильно — так, как и должно быть.       Микки кончает мощно и ярко, без помощи рук, изливаясь между их телами и побуждая Йена ускориться ещё сильнее. Яростно вцепившись пальцами в плечи Милковича, Галлагер совершает ещё несколько резких толчков и изливается внутрь Микки, обжигая теплом. Он тут же падает рядом, тяжело дыша. Прижимает соулмейта к себе, смазано целует в висок и шепчет что-то неразборчивое. Микки отвечает ему улыбкой и лёгким поглаживанием по щеке.       Лежа в объятиях Йена, Милкович ощущает, как его пульс постепенно успокаивается, а дыхание выравнивается. В комнате стоит тишина, нарушаемая лишь их прерывистым вздохами. — Бля, Галлагер, ты как грёбаный локомотив, — бормочет Микки, чувствуя, как приятно ноют мышцы после секса.       Йен хмыкает в ответ, крепче прижимая соулмейта к себе: — А ты как податливый котёнок. — Заткнись, рыжий, — Микки толкает Галлагера локтем в бок, но не отстраняется. — Ты просто ебарь-террорист. — Что, стареешь? — Йен смеётся, и Милкович закатывает глаза. — Пошёл ты, Галлагер. Я всё ещё могу надрать тебе задницу. — Попробуй, — рыжий приподнимается на локте, глядя на соулмейта с лукавой улыбкой.       Микки хмурится, но уголки его губ слегка поднимаются: — Обязательно, но потом. Сейчас я слишком вымотан.       Наступает молчание, и Милкович чувствует, как напряжение снова нарастает. Он не хочет разрушать этот момент, но слова, которые он так долго сдерживал, снова просятся наружу. Йен, словно прочитав его мысли, нежно касется лица Микки: — Всё в порядке, Мик? Что такое? — Просто… просто я… — Милкович глубоко вздыхает, пытаясь собраться с силами. — Я люблю тебя, Микки, — Йен в очередной раз опережает его, глядя прямо в глаза.       Микки замирает, словно его ударило током. Слова соулмейта снова прозвучали так просто, так естественно... — Я тоже, — быстро выдыхает Милкович, не веря, что вообще произносит это вслух. — А? — Йен отстраняется, его брови ползут вверх от удивления.       Микки закатывает глаза, но на этот раз чувствует невероятное облегчение. Как будто с его плеч свалился огромный груз, который он тащил долгие годы. Слова всё-таки вырвались из горла, и теперь Милкович ощущал не только физическое, но и душевное освобождение. Это было похоже на выход из тёмной пещеры, на глоток свежей воды после долгой засухи. Все эти чёртовы преграды, которые он так тщательно выстраивал вокруг своего сердца, наконец-то были разрушены. Микки переступил через себя, через свой страх быть уязвимым и сказал правду. Это было прекрасно.       Йен смотрит на него сияющими глазами, и в этот момент Микки видит в них нечто большее, чем просто любовь. Он видит осознание, поддержку, уверенность. И понимает, что больше не боится. Не боится быть собой, не боится быть уязвимым, не боится любить: — Я тоже люблю тебя, рыжий уёбок.