Сквозь бурю

Он чувствует вспышку эмоций хозяина, отвлекается от писанины, и видит на полу треугольник похоронки, выпавший из обычного конверта, который держит в руках Алексей Витальевич. Руки его, затянутые в неизменные белоснежные перчатки, дрожат. Лица хозяина Владимир не видит, но от него волнами исходит такое горе, которое див бы почувствовал даже не будь у них с колдуном за плечами пяти лет совместной службы. Меньшов медленно, словно несмазанный механизм, наклоняется, подбирает с пола треугольник и запирается в своем кабинете. К ужину он не выходит, и Владимир, закончив с делами и накрыв полотенцем картошку в мундирах и вскрытую банку тушёнки на кухонном столе, уходит в свою каморку, почитать перед сном. Алексей Витальевич врывается к нему без стука уже заполночь, и он пьян. Его одежда в беспорядке, от него разит разбавленным спиртом, непривычно выглядящие без перчаток руки хватают воротник кителя Владимира, ставят на ноги, отрывают пуговицы, расстегивают ремень. Меньшов выглядит обезумевшим, его светлые глаза распахнуты, но совершенно слепы. Он обхватывает лицо Владимира руками и внезапно прижимается губами к губам. Это трудно назвать поцелуем - колдун дрожит так, что у него стучат зубы, Владимир же неподвижен. Меньшов вцепляется пальцами ему в волосы и целует, отчаянно, глубоко - и Владимиру ничего не остаётся как принять этот ультимативный вызов. Такое уже происходило с ним до того, и не раз, но никогда с Меньшовым. Честно говоря, он никогда и не думал что у его хозяина могут быть такие потребности. Это не было неприятно, даже скорее наоборот - хозяин был с ним нежен, да и умел он, судя по всему, много такого, чего Владимиру ещё пробовать не приходилось. И когда колдун шептал ему в шею между толчками: "Миша, Миша, не уезжай..." и покрывал его лицо быстрыми поцелуями, Владимир чувствовал как его затапливает эмоциями хозяина, такими непривычными и такими глубокими. Меньшов пролежал рядом с ним до рассвета не сомкнув глаз и не издав ни звука, только его горячие слезы щекотали плечо дива. После он встал, вышел из комнаты, и они никогда не говорили об этом случае. Вскоре они уехали в Петербург для эксперимента с внутренним ошейником, а потом события развивались очень быстро. Настолько, что Владимиру потребовалось еще несколько лет для того чтобы перебрать и упорядочить память нескольких дивов, которых он успел хапнуть в спешке, пока бежал после поглощения Бормана. Много лет, с разными хозяевами и служа в разных подразделениях, он всё ещё иногда приезжал давать показания. Однако об одном он умолчал - о том что сохранил часть личин. Он не скрывал этого намеренно - поглощенные им нацистские дивы были дикарями из Пустоши, вызванными на скорую руку и раскормленными до первого класса на пленных, они были плохо обучены и не умели толком сохранять личины. И в памяти одного из этих дикарей несколько лет спустя он нашёл того самого человека, того о ком так горевал Меньшов, и который перед своей смертью думал как раз о нём, о Меньшове. Владимир не совсем понимал какое значение имела для людей любовь. Он понимал преданность, доверие, привязанность, он понял верность и даже дружбу. Но любовь - любовь была для него загадкой. Как можно было продолжать любить человека, которого уже нет в живых? Как человек может любить того, кто не является человеком и скорее всего никогда не сможет испытать ничего подобного? Смысл ускользал от него. Любовь воистину была той самой эфемерной волшебной страной, как в песне которую так часто крутили по радио в столовой. Владимир довольно скоро осознал что привязан к Сергею Мончинскому гораздо сильнее, чем хотел бы. После событий венчания на царство он также понял что колдун не относится к нему так, как полагается относиться к диву. Робкие попытки сблизиться Владимир распознавал ещё на подлёте - Сергей в силу возраста не имел большого опыта отношений, ни с женщинами, ни с мужчинами. Владимир же, напротив, был научен распознавать знаки внимания, и также отвечать на них, и эти знания часто помогали ему выдавать себя за человека и втираться в доверие. Он знал что нужно делать и говорить, но чувствовать не мог. Единственное что он знал - любовь возможна только между равными, но не между хозяином и его собственностью, даже временной. Владимир не спит. В полумраке спальни он смотрит на руку Сергея, лежащую у него на груди - длинные пальцы, розоватые овальные ногти, пара светлых старых шрамов на тыльной стороне запястья. Сергей спит, и сейчас, уже без связи, Владимир может лишь ощущать его покой и тихое журчание образов, составляющих его сон. Трудно поверить в то, что сразу после наложения внутреннего ошейника они могли общаться практически без слов, такой сильной тогда стала связь. Владимиру было тяжело от нее отказаться, а Сергей и вовсе болел больше недели, даже несмотря на то что уже привязал Савелия. Именно те дни, когда между ними не оставалось практически никаких преград, сломили сопротивление Владимира. Всё то, что они не могли друг другу сказать, они разделили по связи, и даже после того как она была разорвана, оставаться в прежних отношениях уже не могли. *** Меньшов умирал, и умирал он тяжело. Поздно выявленный рак поджелудочной железы за полгода превратил его из крепкого старика в обтянутый желтоватой кожей скелет. Медицинская помощь, которую могли оказать в Академии, безусловно облегчала его состояние, но исход был ясен в день постановки диагноза. Когда ректор слег, к нему переехала его дочь, Евгения, теперь Аверина. С Владимиром у них сложилась довольно странная дружба, состоявшая из подколок со стороны чародейки и попыток научить её готовить со стороны дива. Сейчас она была глубоко беременна, и Владимир знал что не впервые. Предыдущие беременности окончились потерями, носила она очень тяжело, но болезнь отца заставила её забыть обо всём и полностью посвятить себя уходу за ним. Владимир прилетал после службы и сменял её вечерами, прежде чем Инесса, покончив с делами Академии, заступала на дежурство на всю оставшуюся ночь. Аверин разрывался между службой и поездками в Москву, приезжая практически каждые выходные. Сегодня, прорвавшись сквозь бурю на подлёте к Москве, Владимир увидел в кресле у постели Меньшова не Евгению, а Диану. Та поднялась и сухо отчиталась: - Евгения Алексеевна плохо себя чувствовала с утра и Пафнутий отвёз её в город, в больницу. Алексей Витальевич спит после инъекции, Инесса зайдёт когда действие препарата закончится, пока что она занимается текущей корреспонденцией. Я бы хотела вернуться к хозяину, если ты остаёшься с господином ректором. Владимир кивнул и сменил ее на посту. - Диана,- прошептал Меньшов, приоткрыв глаза.- Спасибо, моя дорогая. Дива замерла, глядя прямо на него, и встала на колени у кровати, прижимаясь лбом к бледной руке ректора. Через минуту она встала и спешно удалилась. Владимир успел заметить что её щёки блестят от слёз. - Вишь, расчувствовалась,- сказал Меньшов, когда дверь за дивой закрылась.- Как ты, дружочек? - Я в полном порядке, Алексей Витальевич,- сказал Владимир.- Как вы себя чувствуете? - Неплохо, неплохо, - слабо улыбнулся Меньшов.- Дали мне какую-то отраву, теперь почти не болит. Только спать хочется и голова тяжёлая. Женечка вот только... За что ей всё это? Ей бы о ребенке думать, а тут я... Владимир увидел как Меньшов с трудом сглотнул и поднёс ему стакан воды. Сделав глоток, старик кивнул и продолжил. - Кто бы мог подумать что у меня будет ребенок, да? Учитывая... мои юношеские предпочтения,- он помолчал.- Я ведь так и не извинился перед тобой за то... происшествие,- Меньшов с трудом подбирал слова. - Я знаю что до того как ты попал ко мне, тебя учили как быть и с женщинами, и с мужчинами, но меня это не оправдывает. Прости меня,- колдун посмотрел Владимиру в глаза. Владимир выдержал его прямой взгляд и поднялся из кресла. Он скользнул в личину виртуозно, практически не высвобождая силы, просто в мгновение ока костюм стал ему слегка великоват, а в глазах поплыло - видимо, человек, обличье которого он принял, при жизни был близорук. - Миша,- прошептал Меньшов и попытался подняться в постели. Владимир кивнул, шагнул ближе и сел на край кровати. Он пробовал эту личину перед зеркалом в душевой и уже знал, что на его левой щеке сейчас видна подсохшая ссадина, а на переносице - царапина, вероятно, от разбитых очков. - Так он все это время был с тобой,- глаза Меньшова наполнились слезами, но на лице отразилось облегчение. Владимир взял его руку в свою, и почувствовал как сжались сухие холодные пальцы.- Ты спас его, Владимир. Спас его душу. Я столько лет по архивам ездил, искал...- шептал Меньшов сквозь слёзы,- Думал, они узнали... Я всё думал... что бы они с ним сделали, узнав что он еврей. Меньшов нахмурился, прижав вторую руку к груди, но отдышался и снова поднял глаза на Владимира, шепча: - Спасибо тебе, дорогой друг,- прошептал он.- Спасибо. Владимир наклонился и прижался губами к его лбу, и секунду спустя обнаружил себя прижатым к стене напротив кровати больного. - Инесса, не надо. Всё хорошо,- послышался слабый голос Меньшова. Дива возникла перед хозяином, а Владимир, сменив личину на собственное тело, снова обрёл чистое зрение. - Прошу прощения,- сказала она. - Я ощутила эмоциональное потрясение Алексея Витальевича и не узнала тебя под личиной. Я закончила работу и могу остаться с ректором до утра. К слову, твой хозяин звонил из пятого роддома, он приехал к Евгении Алексеевне и связался чтобы справиться о состоянии Алексея Витальевича. Думаю, твое присутствие там будет кстати. Владимир выслушал её, глядя в глаза бывшему хозяину. Тот улыбнулся и махнул рукой в сторону окна. - Ступай, дружочек, там ты нужнее. Я буду в порядке. Передай Женечке что я люблю её. Никогда не говорил... Наверное, зря. Владимир поклонился и вышел из комнаты, увидев как Инесса боком присела на край кровати его бывшего хозяина. Кузя набросился на него у входа, одновременно возбуждённый, напуганный. - Владимир! Где ты шляешься? Тут такое! Хозяйка Женя рожает! Гермес Аркадьевич с ней, а меня выставили. А я фамильяр, я должен там быть!- тараторил Кузя, пока они спешно шли по темному коридору к палате. - Возможно, тебя выставили из-за того, что ты не контролируешь свою силу и можешь случайно навредить хозяйке и ребёнку. Возьми себя в руки, вернись и помоги им,- весомо сказал Владимир и кивнул на двери, за которыми слышалось звяканье инструментов и болезненные стоны. Пахло кровью, но Владимира она не интересовала, а Кузя утратил жажду крови ещё до того как стал фамильяром официально. Кузя кивнул, собрал волосы в хвост резинкой, сделал пару длинных выдохов и вернулся в родильную палату. Владимир отошёл к окну в коридоре и замер, глядя на ползущие с северо-запада грозовые облака. Он подумал о том что Сергей не знает где он и будет волноваться, когда Владимир не вернётся в привычное время. На горизонте свернула молния, и к моменту когда докатился далёкий гром, у него неприятно кольнуло в груди. Владимир резко вздохнул и распахнул глаза, ощутив как навсегда остановилось сердце Алексея Меньшова. Минуту спустя раздался вымученный женский вскрик, а за ним, после небольшой паузы - негромкий, приглушённый дверью плач ребенка. Стало на некоторое время чуть более шумно, послышались одобрительные возгласы незнакомых людей, а потом приоткрылась дверь и послышался звонкий Кузин голос: - Владимир, девочка! У нас девочка! Малюсенькая, а как кричит!- Кузя даже немного подпрыгнул на месте и снова исчез в комнате. Владимир не торопясь подошёл к двери и сел на стоящую в коридоре кушетку. Этот день был слишком насыщенным, произошло так много, и ему захотелось очутиться на тесной кухоньке в квартире Мончинских. Дверь снова открылась, и в нее вышел Аверин с одеяльным свертком в руках. Владимир встал и склонил голову. - Поздравляю вас, Гермес Аркадьевич. Аверин посмотрел на него растерянно, явно не зная, что делать с предметом, оказавшимся в его руках. - Дочка,- он слегка приподнял свёрток и показал маленькое красное личико, отдаленно напомнившее Владимиру мордочку обезьянки. Кузя выскочил из-за его спины и затараторил: - Это наша девочка! Колдунья! Смотри какая красавица, Владимир! На вкус Владимира, все человеческие дети до трёх лет были одинаковыми, но вслух он говорить это не будет. Он знал каким долгожданным был этот ребенок. На его глазах Аверин за пять лет окончательно поседел, а Кузя после каждого потерянного ребенка стихал и выцветал как минимум на полгода, оставаясь своей функциональной, но совершенно неузнаваемой копией. - Евгения Алексеевна в порядке?- спросил Владимир, и Аверин словно не сразу понял, о ком он. - Да, да, Женя в порядке, её усыпили сейчас чтобы сделать всё необходимое... Выставили нас... с дочкой,- опомнившись, он снова недоверчиво посмотрел на свои руки, в которых держал свою новую любимую женщину. Кузя тоже не спускал глаз с младенца, и в его взгляде горело счастливое возбуждение. - Гермес Аркадьевич, а как же мы её назовём?- спросил он.- Ну то есть, как вы с хозяйкой Женей хотели её назвать? Аверин опустился на кушетку и оба дива незаметно для самих себя сели по обе стороны от него, неотрывно глядя на девочку. - Мальчика мы хотели назвать Алексеем или Андреем. Но в предыдущие разы не получилось. А сейчас родилась наша Анечка,- у него подозрительно дрогнул голос и он шумно вздохнул носом.- Если Женя не передумает, конечно. Мне нравится это имя. С таким отчеством лучше чтобы имя было простым. - У меня есть послание для Евгении Алексеевны от её отца. К сожалению, вы скоро получите известие о его кончине,- сказал Владимир. - Алексей Витальевич? Ты почувствовал... - Да. Владимир посмотрел в окно. Гроза наконец дошла до больницы и полил дождь. Внезапно он ощутил прикосновение к плечу - это Аверин приобнял его свободной рукой. - Мне очень жаль, Владимир. Прими мои соболезнования, я знаю как ты к нему относился. Ты был у него сегодня, так ведь? Владимир кивнул и промолчал. Кузя пересел к нему поближе и обнял с другой стороны, явно окончательно забыв о субординации. - Бедный дедушка Меньшов. Он ведь так и не увидел свою внучку,- казалось, Кузя не мог думать ни о чем кроме новорожденной. - Владимир, лети домой,- сказал Аверин.- Мы здесь застрянем как минимум на несколько дней, приедем видимо уже после похорон. В Управлении скорее всего будет полный бардак. Я позвоню Ледневу утром, всё объясню, но ему точно понадобится помощь. Могу я на тебя положиться? - Безусловно, Гермес Аркадьевич,- ответил Владимир.- Но у меня есть просьба. - Да, конечно, всё что понадобится...- торопливо начал Аверин, но див перебил. - Можно подержать? - Что? - Могу я подержать вашу дочь на руках? Аверин удивлённо уставился на него. - Да, конечно... Только я не знаю, как... Владимир встал и, наклонившись, мастерски взял младенца с рук хозяина. Свёрток был теплым и лёгким, словно в желтое одеяльце был завернут не целый человек, а просто жаркий уголёк. Кузя моментально подскочил, вставая рядом, не то что не доверяя, но просто на всякий случай. - Ну вот, тебе первому дали... А я ведь фамильяр, нечестно!- заканючил он. - Ты будешь растить её и видеть каждый день, много лет подряд. - Так ты тоже будешь видеть её каждый день, когда будешь приходить на ужин!- взвился Кузя.- Дай сюда Анну Гермесовну! Малышка зашевелилась и её маленькое личико скривилось. Владимир перекатился с одной ноги на другую и обратно. Он не знал, откуда в нём взялась память об этом движении, но он был уверен, что маленьких человеческих детей успокаивают именно так. Ему сильно и остро захотелось поделиться событиями сегодняшнего дня с Сергеем, он неожиданно ловко передал младенца в руки Кузе и, коротко поклонившись хозяину, открыл окно и вылетел в бурю. В гостиной горел торшер, и Сергей спал в кресле, уронив раскрытую книгу на колени и приоткрыв рот. Владимир подошёл к нему, сел на корточки рядом, положил голову ему на колено, и почти сразу же ощутил прикосновение к волосам. - Ой, извини, я не дождался тебя,- сказал Сергей хрипло.- Который час? - Я задержался. Был у Меньшова и потом летал в роддом к Гермесу Аркадьевичу. - Женя рожает? - Родила. Дочь. - Да ты что?- Сергей взвился, и Владимиру пришлось поднять голову с его колена.- А не рано? Ей же ещё месяц ходить было? - Я видел новорожденную, и она выглядела неплохо. Колдунья. Евгению Алексеевну я не видел. - Какая радость,- Сергей растекся счастливой улыбкой.- А как Меньшов? Владимир помолчал и поднялся, одернув пиджак. - Алексей Витальевич скончался. Улыбка сползла с лица Мончинского. - Ох, Владимир,- он подошёл и взял его за руку.- Мне очень жаль... Иди сюда... Сергей обхватил его за плечи и подождал несколько секунд пока тело Владимира расслабится достаточно для того чтобы прижать его к себе. - Мне очень жаль,- повторил он, и теплая рука погладила затылок дива, заставив уронить голову на плечо колдуна.- Он был великим человеком, и ты был важен для него. Владимир вздохнул. Этот день был слишком длинным и слишком муторным. Здесь, в руках Сергея, в его скромной гостиной, в свете жёлтой лампы, он наконец чувствовал себя на своём месте. - Ты голодный, наверное?- спросил колдун. - Я поел прежде чем вылетать в Москву. - Ааа... А я тебя ждал, не ужинал. Мама на даче, так что я картошку пожарил, на сале, с лучком... Соленые патиссоны можно открыть. Владимир заинтересованно поднял голову. - От картошки не откажусь. Они ели разогретую жареную картошку с одной сковородки, потом пили чай и говорили, говорили, говорили, пока над Петербургом не занялся робкий розоватый рассвет. Буря пролетела сквозь город и растаяла на горизонте.