It's quite a liberating process.

      Дерик лежал на печально твердой кровати. Ни одна из мыслей в голове не могла быть услышана, написана или хотя бы сформулирована. За день их уходило бы на сто исписанных вдоль и поперек страниц мелким шрифтом. От корки до корки. Если бы он мог писать. Скорее всего, они может, и не были бы особо осмысленны, и представляли собой поток истерии на разные темы, но так, это было бы утешением. Его и так не много. В зимнем, теплом одеяле, в алкоголе, книгах. И все таки... в мыслях. На потолке были буквы, они быстро сменялись вместе с очень слабыми образами кого-то или чего-то. Также быстро позы на кровати начинали казаться неудобными. В лопатку упирается твердая пружина матраса, перетертая руками шея печет и горит. Кожа на затылке чешется, и мысли о чем-то более серьезном, снова увядают.       Дерик с притупленным взглядом ищет по столу маленькую пачку лезвий. Интересно, после его смерти отец заберет неиспользованные? Он немного потряс коробочку с характерным звуком и начал медленно раскрывать ее.       Не так давно его покинуло желание есть, спать и даже курить. Неделю до этого он много спал, в течение дня с перерывами и по 4-5 часов. Иногда удавалось проспать и до 13 часов. И все потому что не хотелось пребывать в сознании слишком долго. Сейчас не хотелось ничего. Он просто лежал на кровати и много думал. Иногда ненадолго появлялось желание постоять у окна, выйти из комнаты и посмотреть, что в холодильнике, но точно не ужинать. Он не принимал душ, не разговаривал с родителями, не встречался с Дервином. В последний раз они виделись месяц назад, в начале июня. А в прошлый раз, когда Дервин зашел к нему днем, он спал, и бухущей матери пришлось его прогнать. В тот день он проснулся в два ночи и не спал до восьми утра, встречая рассвет на кровати. Когда родители спали, он пригнушвись к крану мог немного попить воды, и снова закрывался в комнате.       В руке уже блестело лезвие и немного цеплялось в выемки на ладони. Дерик снова сел на кровать и закатил рукав серой, ворсистой кофты. Он осматривал выпирающие вены и тихо дышал. Было три часа ночи, абсолютная, умиротворяющая тишина во всем доме. Левый кулак сжимался и разжимался, на потеху Дерику, механически двигающимися под кожей костями. Дерик на секунду закрыл глаза и перевел дыхание. С новым вздохом, открытыми глазами, Дерик приподнес лезвие к середине кисти в горизонтальном положении и сделал первый неглубокий порез. Он немного поморщился, но отбирать водку у спящей в обнимку с бутылкой матери не хотелось. Все это придется делать на трезвую голову, и Дерик поморщился еще сильнее от этой мысли. Внимание было притуплено, и когда перевел взгляд, с пореза уже узкой полосой побежала кровь. Сверху пошли последующие три пореза подряд с меняющимся градусом. Через еще три пореза, рана была миндалевидного цвета, кровь начала идти чуть медленнее, но все также стекала по той красной полосе. Стекающая кровь впитывалась в штаны на коленях. Слабого света от одной желтой лампочки было мало, но, возможно, он и не хотел отчетливо видеть, что произойдет с его рукой позже.       Дерик снова закрыл глаза, глубоко вдохнул и повторил. Руки моментально задрожали, кровь на секунду перестала идти. Кровь с лезвия он аккуратно вытирал об внешнюю сторону ладони и снова возвращался к порезу. Еще пара импульсивных рывков с силой и Дерик выронил лезвие. С ужасом посмотрев на руку 5 секунд, он откинулся к стенке и поклал правую руку на голову. Он смотрел в потолок еще пару секунд. С пореза на него глядели крупинки жира, точнее жировой слой, маленькими желтыми глазами. Дерик сморщился еще раз и поднял лезвие с пола. Кровь потекла еще быстрее, ненадолго спрятав жир под ней. Он снова начал резать на этом же месте, прорезая дальше, делая порез шире, длиннее. Кровь начала капать на пол и все также впитывалась в штаны.       Все это он делал в абсолютной тишине, без единого стона, с ним был только звук остро разрезающейся плоти. Лезвие водило из стороны в сторону из-за дрожащих рук. И когда он понял, что этого достаточно, принялся в таком же порядке резать руку чуть выше. Такие же первые неглубокие порезы, приводили его к широкому, миндалевидной ране, откуда позже, также начинала виднеться жировая клетчатка. Дерик приложил тыловую сторону ладони к правому глазу, сдерживая слезы. Ни одну слезу он так и не проронил. Время бежало слишком быстро, кровь засыхала, и на часах уже было 4 утра. Обдуманные порезы превратились в более импульсивные по всей руке, горизонтальные и вертикальные, но менее глубокие. Кожа с неприятным треском рвалась и расходилась, пуская такие же ленивые струйки крови. Правой ладонью на передышках он смахивал выделяющуюся кровь и иногда дорезал парочку неглубоких, резав в ширину.       И того на руке было более 20 неглубоких порезов и еще 5 до гиподермы. Кровь была размазана до локтя, и продолжала идти. С раны левее шла кровь намного горячее и быстрее, Дерик замычав начал сжимать ее правой ладонью, отложив лезвие на подушку. Кровь сочилась меж пальцев, он сжимал сильнее. Тихое хныканье вырывалось, и он схватился за рот, прикрывая его кулаком и закатывая глаза. Он совсем сгорбился и пересел на окровавленный пол, медленно скатываясь к кровати. Он собирался закончить это не более, чем в пять утра, потому что уже постепенно свет с окна проникал в комнату. Он кусал пальцы в кулаке и сделав еще пару вдохов схватился за лезвие.       Дерик долго разглядывал вены на запястье, опускать взгляд на сочившуюся кровь с ран, он попросту боялся. Боялся что передумает. Боялся испугаться за себя и вызвать скорую. И тут Дерик вспомнил, что не не оставил записку родителям и Дервину. Наверное он слишком поздно вспомнил, потому что делать сейчас их не намерен. Он представил как звонит Дервину, будит его родителей, говорит последние слова. Дервин спросони не воспринял бы это серьезно, и это тоже совсем не печалит, даже наоборот. Дерик и до этого знал, что последний день близок, и слов с прошлой встречи, с благодарностью и необъяснимой нежностью, было сказано достаточно. Это немного успокоило и он аккуратно приложил лезвие к запястью.       Спустя несколько неглубоких, но интенсивных порезов он снова сжался и заскулил. И... все равно, продолжал резать на одном месте, пока струи крови не превратились в узкий фонтанчик под напором. Глаза Дерика стали шире, он затаил дыхание и смотрел на кровавую струю вверх. При сжимании руки темно бордовая кровь брызгалась вверх, а расслабив, просто затекала в ладонь и протекая меж пальцев, громко стукалась об пол. Он отстранился и разглядывал руку целиком, некоторые порезы было не разглядеть под слоями сворачивающейся крови.       Дервин направил лезвие на шею и провел им с размахом. Кровь полила с шеи, и в таком же темпе последовали еще одни порезы поверх прошлого. Крови начала сочиться еще быстрее и обильнее. Ткань кофты начала впитывать текущую кровь и марать ключицы. Дерик поднял голову и издавал сжатые стоны и хрипы. Рука продолжала резать чуть медленнее, все также с размахом, все там же, все глубже. Стоны превратились в подобие отчаянного воя. Потолок в глазах мутнел, руки с лезвием опустились, ног он не чувствовал. Он все медленнее моргал, больше выл и тяжело дышал. Под страхом быть замеченным, стал тише. Постепенно кровь начала сочиться по горлу, заполнять легкие. Но было уже не страшно, не страшно боли. С запястья под напором все также шла кровь, но он уже забыл про руки и начал постепенно душиться. Вой превратился в кашель и захлебывание, он харкал кровью и плевал на пол. Порез был ниже кадыка. Дерик посмотрел на ремень в джинсах. Он опустил голову, затаил дыхание и встал с пола.       Дрожащими, обессиленными руками он достал ремень с джинс и осмотрел комнату. Джинсы были испачканы в крови, а кровь на полу он растащил голыми ногами. Совсем скоро взгляд остановился на двери, опустился к ее ручке, и на мгновение он перестал дышать.       Очень много времени ушло на фиксирование ремня на ручке двери, успело значительно посветлеть на улице, но Дерику уже было все равно. Кровопотеря была недостаточна, и мучаться еще дольше попросту не было желания. Он брезгливо вытирал кровь со рта ладонью и пачкал лицо почти застывшей и свежей кровью.       Он сел на пол, посмотрел в потолок в последний раз и просунул голову в ремень на ручке. Сжимало горло недостаточно, и даже так, кровь под давлением кожаного ремня начинала сочиться интенсивнее, что повлекло за собой еще и болезненный кашель с хрипом. Он затянул ремень на шее туже и в глазах поплыло. В висках начала шуметь кровь, руки были на коленях и постепенно съезжали выше. Пальцы тревожно сжимались и разжимались, слезы едва заполнили глаза. И через некоторое время, совсем не продолжительные, все муки закончились. Последние секунды жизни рука перестала болеть, кашель непроизвольно возвращал в сознание несколько раз, но вскоре прекратился.       В глазах потемнело и наступил вечный конец. Блаженство души и вместе с этим ничего. Он оставил свое тело для напуганных, горюющих родителей, о которых на петле совсем не думал. Утром им придется толкать дверь в поисках сына, который к тому времени уже остынет, посинеет, и с приоткрытыми веками, как бы, посмотрит на них, скажет, мол: вы не замечали, никто бы и не подумал, но решилось все так. Это не грустно и горя тут нет, похороните на городском кладбище, отпейте и не вспоминайте, я умер не для вас. Там где буду я, нет никого, и меня тоже нет, и вас скоро не будет, надеюсь очень скоро. Я отмучался, я наконец отмучался.