Встань, если жив

Утро начинается как обычно: мама будит меня, стягивая одеяло, а вставать так не хочется! Я укладываюсь обратно на кровать, сооруженную из сена и остатков деревяшек и простыней, и закрываю глаза в надежде оттянуть ещё один день в шахтах хотя бы на пять минут. Я люблю шахты за людей, которые в них работают также как и я. За то, что там, среди единомышленников, я могу выплеснуть свою ненависть к Капитолию, не боясь быть услышанной миротворцами. Последние, кстати, под землю не спускаются. Уж не знаю, насколько велика их степень брезгливости в отношении нас, шахтёров, но хорошо, что Сноу хотя бы сюда не добрался.  Тем временем мама выливает на меня кружку ледяной воды:  – Вставай, Кэра! – надрывно кричит. Мама всегда быстро заводится и также быстро сдувается. Я стараюсь лишний раз с ней не спорить, поэтому встаю с мокрой постели, голыми ногами ступая на дощатый пол. Наш домик простенький, поэтому я в два шага дохожу до кухни, на которой уже сидит Чак, мой младший брат, и допивает остаток кипятка с небольшим количеством чаинок – это даже чаем это не назовешь.  Я молча сажусь рядом, с улыбкой глядя на Чака, и он тут же замечает это, радостно улыбается. Я обожаю его в том числе за это – что даже в условиях жесточайшего голода, тогда, когда хлеб приходится воровать, чтобы выжить, он сохраняет и порой показывает свою детскую наивность. Румянец на его пухлых щеках в такие моменты придаёт мне сил и желания жить.  – Тебе не страшно? – вдруг спрашивает брат.  – Отчего? – сделала вид, что не поняла я.  – Через неделю Жатва… Мне страшно, это же моя первая церемония.  – Тебя не выберут. Я в этом уверена.  – А если выберут тебя? Твоё имя в тессерах пятьдесят шесть раз!  – Чак, – я тяжело вздохнула, собираясь с силами объяснить ребёнку, избегая упоминания Сопротивления, почему меня мало волнует, что там написано в тессерах, – главное, что вы с мамой не голодны, вам есть, что попить и поесть. Остальное не так важно. В любом случае, я справлюсь. Я же у тебя умная, и друзей у меня много! – я потрепала братишку по голове, – все будет хорошо.  Я натягиваю старую мамину белую рубаху без рукавов, надеваю черные брюки, обуваю охотничьи сапоги. Сегодня опять в шахту, но сначала на склад миротворцев – за хлебом. Я стараюсь идти как можно тише. Сразу за мной крадется мой лучший друг Эзра, такой же шахтёр, как и я. Мы то и дело озираемся, боясь напороться на миротворцев. Эзра молчит, молчу и я. Мы оба знаем, куда и зачем идём. Наконец перед нами появляется очень крупный ангар, специально отстроенный под нужды Капитолия. Что удивительно, охранники меняются в промежутке до десяти минут, что даёт нам с Эзрой шанс каждую вторую среду своровать немного хлеба.  Лучший друг выбирается вперёд. Слишком высокий, крупноватый для шахтёра. Видно, за сегодня уже успел побывать под землёй, потому что достаточно светлая по природе своей одежда уже кое-где была вымазана в копоти, саже и ещё бог знает в чём. Мозолистые руки тоже были местами черны, как и когда-то ярко-рыжие волосы Эзры.  Мы аккуратно приоткрываем дверь с почти сорванными петлями, проскальзывая незамеченными весело курящими миротворцами во внутрь ангара. Хорошо, что мы знаем это помещение как свои пять пальцев: многие, кто убивался на работе в шахтах чтобы прокормить свои семьи шли помогать в пекарню. Дистрикт 12 нещадно голодал. Эзра крадучись подходит к целому стеллажу со свежайшими булками, начинает набивать карманы. Этим занимаюсь и я. Мы молчим, потому что действовать надо крайне тихо, миротворцы могут отвлечься от своей беседы в любую секунду.  Дверь вдруг открывается, и мы слышим неспешные шаги двух людей. В проём между дверью и тем стеллажом, за которым стояла я, стала видна белая каска миротворца. Я тут же пригнулась, пытаясь бесшумно отползти к Эзре. Его рыжая голова была мне видна за полками с выпечкой. Эзра тоже заметил как минимум одного миротворца, и, кажется, выжидал момент для побега.  – Пришел приказ, – говорил довольно высоким голосом один из миротворцев, – Четвёртую Великую Чистку начинаем завтра.  Моё сердце ухнуло куда-то в ноги, руки похолодели. Я посмотрела на Эзру, лицо его побледнело так, что он стал похож на покойника. Великие Чистки ненавидели все – кажется, даже некоторые, у кого осталось сердце, в Капитолии. Двенадцать часов силовики без суда и следствия убивали мирных граждан в дистриктах, чтобы сократить численность населения. Использовалось все: висельницы, пистолеты, ружья, взрывчатка. Людей пороли плетью на Главной Площади до смерти. Не было этих «Сорока ударов за кражу имущества Капитолия», «Шестидесяти ударов за открытое нападение на силы Панема». Били кнутом, пока несчастный не испустит последний вздох.  Эзра громко и коротко свистнул, засунув два пальца в рот и давая мне сигнал к отступлению. Я тут же побежала, перепрыгивая столы и кое-как обходя высокие столбы и стеллажи.  – Стоя-я-я-ять!!! – завопили в один голос миротворцы и побежали за нами.  Мы выскочили на улицу и понеслись в противоположные стороны по задворкам дистрикта. У меня на хвосте был, конечно, один из посетителей амбара. Сапоги утопали в дождевой грязи, одежда пачкалась, хлеб так и норовил выскочить из карманов и сумки, но я продолжала бежать. Продолжала, потому что знала, что будет, если меня задержат. Публичное наказание – меня высекут плетьми прямо на площади, на глазах у всех жителей Дистрикта 12. Сорок ударов, а то и больше, смотря как настроен тот, кто всем этим ужасом руководит.  Я резко поворачиваю в очередной переулок и сразу натыкаюсь на целый отряд миротворцев. – Схватить! Воровка! – верещит мой преследователь, и я тут же получаю прикладом по лицу. В глазах пляшут звёздочки, я практически ничего не вижу, но ощущаю, как мою безвольную и бесполезную тушу миротворцы втаптывают ногами в грязь, – на площадь её, живо! – говорит кто-то, и меня под руки поднимают, одновременно надевая на меня кандалы. Вот и все. Вот и конец. Сегодня я умру мучительной смертью.  Мне не дают идти самой. Волокут коленями по земле, стирая их в кровь. Я даже не сопротивляюсь – помню, что за моей спиной целый отряд силовиков. Чувствую, как по моим губам стекает кровь из разбитого прикладом носа. Прямо на рубаху. На мамину белую рубаху. В Рог трубят – объявляют начало публичного наказания. Выносят на площадь меня быстро, быстро и пристёгивают к Столбу Позора. Я спешно оглядываюсь – не вижу ни мамы, ни кучерявой головы Чака – слава Господу, не нужно им этого видеть. Зато злые синие глазки мэровской дочурки я замечаю почти сразу. Уже чувствую, какие про меня слухи будут ходить. Или уже ходят. Кэра Мэллоу – беспринципная воровка, таким только в тюрьме и место. Ладно. Может, это так и есть. Зато мой мозг не промыт Капитолием, зато я могу мыслить трезво. Зато у меня есть настоящие друзья, единомышленники, с которыми у нас общее дело – мы готовим стачку в шахте.  Тем временем, с меня содрали рубаху. Оказаться по пояс голой перед целым дистриктом даже сейчас напугало меня, перед мучительным наказанием. – За кражу имущества Капитолия, – начал миротворец, – именем Президента Сноу назначаю наказание – пятьдесят ударов плетью! Я часто задышала, только сейчас поняла, что именно меня ждёт. Стало по-настоящему страшно. Тем временем миротворцу выносят кнут. Он медленно, совершенно неспеша рассматривает его, потом бьет брусчатку в полуметре от моих ног. Я инстинктивно попыталась отшатнуться, но у меня не получилось, конечно.  Тут на меня обрушился первый удар. Спину обожгло, будто к ней прижали раскаленную арматуру. Я вцепилась зубами во внутреннюю сторону щеки, мгновенно почувствовала солоноватый привкус на языке. Краем глаза замечаю, как миротворец замахивается для следующего удара. Я чувствую ту же боль, только ещё сильнее – видимо, попали по свежей ране. Ещё удар, ещё и ещё. Я перестала считать.  – Двадцать один! – кричит на всю площадь миротворец. – Стойте! – слышу я сквозь остатки сознания. Глаза разлепить почти не получается, но я умудряюсь заметить высокую фигуру с рыжей макушкой слева от меня, – стойте! Она не виновата! Это я, это я украл хлеб! – Правда? – наигранно удивляется палач, и меня воротит от его интонации, – а у меня другая, – он снова ударил, но боли я уже не почувствовала, – информация! Я увидела, как миротворец замахнулся для удара. Через секунду заметила, как та же рыжая короткостриженная макушка лежит сейчас слева в метре от меня. Увидела что-то красное и поняла – миротворец ударил Эзру плетью прямо по лицу.  Это сразу же отрезвило меня, хотя ещё секунду назад я была на грани потери сознания от боли. Спину тут же обожгло ещё раз, но сейчас мне не хотелось умереть – я наконец почувствовала, что жива. Тот самый хвалёный вкус жизни, мать его. Отчего-то мне показалось, что попробовать освободиться из кандалов – неплохая идея. Я начала неистово дёргать руками, стараясь не обращать внимания на острую боль. Рыжая макушка куда-то испарилась из моего поля зрения, и мнимое чувство безопасности у Позорного столба исчезло вместе с ней. Сквозь остатки сознания слышу короткий свист – сигнал. Со всех сторон повалили люди: кто-то с кулаками бросился на блюстителе​й порядка, кто-то повалил ограждение. Наконец, я заметила фигуру рядом с собой. Мужчина. Шахтёр, или нет, непонятно. От него разит спиртом и безнадёгой. – Потерпи, – говорит мне, и я послушно соглашаюсь, потому что, собственно, мне ничего и не остается в моем-то положении. Мужчина достает плоскогубцы и в раз перекусывает цепь, что удерживала меня у Столба, потом то же самое проворачивает со второй моей рукой. В общей суматохе никто не замечает, как освобождают воровку, и он, совершенно не обращая внимания на мою почти что наготу, довольно аккуратно закидывает меня на плечо. Держит за ноги, несёт настолько осторожно, насколько это вообще возможно посреди открытого неповиновения Капитолию, но я всё равно деру глотку от боли. Только образовавшиеся рубцы жжёт с такой силой, что я готова содрать с себя кожу собственными руками.

***

Очнулась я в тёмном помещении и далеко не с первого раза. То приходила в сознание, то снова засыпала. Обнаружила себя лежащей на животе, спину мою покрывала какая-то неприятная на ощупь, но холодная, мокрая простыня. Видимо кто-то намазал на неё мазь, за что ему большое человеческое спасибо. Подле меня – обритая почти совсем налысо рыжая макушка. Эзра. Он спит беспокойным сном, то и дело неразборчиво разговаривая. Я позволяю себе на долю секунды залюбоваться им – не был бы он моим лучшим другом с детства, все могло сложиться совершенно иначе.  Я пробую встать, и, конечно, моя попытка проваливается. Мышцы спины будто атрофировались, и тем не менее, вся задняя поверхность снова стала нещадно гореть отрывистыми всполохами боли. Я разочарованно мычу, словно разучилась разговаривать, и снова отрубаюсь.