Ритуалы

      Жизнь в Империуме не просто пронизана, она соткана из религиозного ритуализма, и он есть едва ли не в каждом действии: работа, приём пищи, сражение с врагом, зачатие нового слуги императора — всё, буквально, преисполнено сакральностью. Неудивительно, что на любую сложную ситуацию найдётся молитва: на победу, на похороны, на попадание во врага, на промашку врага, на всё, буквально. Однако огромное количество поданных Золотого Трона к тому же весьма суеверны, от чего градус религиозной истерии может достигать шпилей Святой Терры, без преувеличения. Среднестатистическому гражданину фанатичный догматизм заменяет критическое мышление: правда, на деле всё гораздо сложнее и тоньше, хотя бы потому, что желающих при опросах выбрать иной вариант ответа ждёт недобровольная сервиторизация.       Не сказать, что Лавиния чем-то принципиально отличалась в плане отсутствия повседневных ритуалов, просто в её случае на комиссарской должности они принимали более будничную и повседневную форму: проверить оружие и боекомплект, толкнуть лекцию перед подчинёнными, почесать пузико киберпсу… Назвать Ксанатоу не религиозной — верный способ получить болт в лоб, однако её степень заметно снизило пребывание в Схоле, где из каждого отверстия из громкоговорителей сервиторов и сервочерепов нескончаемым потоком лились непрерывные литании, буквально на каждое возможное действие.       А ещё аббат-наставник так же цитировал их и комментировал ими же любое возможное действие своих подопечных…       Пребывание же в статусе вольной торговки заметно снизило требование к постоянным повторяющимся действиям, однако при наблюдении за сестрой битвы и магосом культа механикус на Упрёке Жадности в голове наследницы Теодоры возникло подозрение, что вскоре ей придётся биться в молитвенных припадках просто для того, чтобы сестра Арджента случайно не пристрелила последнюю из династии фон Валанциус. Поэтому при аудиенции процессии Кровавой Паутины лорд-капитан изо всех сил старалась не подавать виду, что её может передёрнуть буквально от каждого действия культистов и даже внешнего вида. И от того знающие её люди были искренне удивлены известию о принятии культа и Второй Ткачихи в ряды своей свиты. Уж чья-чья, а жизнь Кибеллы не была преисполнена — она вся по сути своей была ритуалом, служением всем сразу: и Кровавой Паутине, и Неумирающему, и Флагману, и Вольной торговке…       Официо Ассасинорум конторая довольно засекреченная, её методы более тонкие для взаимодействия с гвардией напрямую за исключением ликвидации высокорангового предателя в её рядах, а потому представление о санкционированных убийцах у Лавинии сложилось весьма поверхностное, из редких перешёптываний во всё той же Схоле Прогениум. Впрочем, комиссарша едва ли бы стала жертвовать эффективностью ради некой даже призрачной возможности не контактировать со всем, что вызывает неприязнь.       За исключением ереси, безусловно.       А Вторая ткачиха была весьма эффективна — с грациозностью и лёгкостью балетной танцовщицы она нарезала восставших на Райкад Минорис в кровавые ошмётки, не замечая выстрелов, чужих агонизирующих воплей и даже, казалось бы, ранений; Зарю не спасла даже его осквернённая силовая броня. Поэтому, когда убийца связалась с будущей владычицей династии по воксу, потребовав проведения некого ритуала, способного скрепить узы, отказавшись раскрыть подробности для непричастных, Ксанатоу напряглась, однако отказывать не стала.       Сложно было сказать точно, что это такое — проведение, ирония или скрытная глубина, однако место для ритуала тень вольной торговки выбрала весьма оригинальное: та самая палуба, на которой наследница Теодоры прошла сквозь пламя, была испещрена таинственным узором, подозрительно алого оттенка…       Не сказать, что Лавиния была неумёхой в использовании оружия ближнего боя, включая цепного, для отнятия жизней ближнего своего, но от предложения скрестить клинки — будь они мужчинами, на верхних палубах от таких заявлений начали бы шептаться — при условии возможности переступить узор лишь в местах, где есть разрывы, меж лопаток комиссарши промчалось стадо мурашек: та свои шансы против душегубки оценивала трезво.       — Что это значит на самом деле? — запыхаясь, словно пробежала стометровку поинтересовалась лорд-капитан после их весьма пространной дуэли, которая и являлась частью ритуала.       Зато теперь Кибелла могла лицезреть ступающую тень вольной торговки в лабиринте и знать, когда той грозит опасность.       — Тебе нет нужды пытаться понять происходящее. — Танцовщица окинула свою собеседницу настороженным взглядом. — Ты приняла участие в ритуале. Этого достаточно.       — Я лишь хочу понять, чем это важно для тебя. — Ответила уроженка холодной планеты Востроя. — Понять тебя саму.       — Понять… меня? Зачем, Домин’Лавиния? — пустотница непонимающе вздёрнула подбородок. — Моя участь предрешена, роли назначены, каждому из нас должно слушить Неумирающему как предназначено…       — До того, как стать лорд-капитаном, я была дивизионным комиссаром, и у меня была… — Ксанатоу на миг замолчала, в попытке подобрать нужный эпитет, — свита. Я знала каждого из них; их желания, их страхи, их надежды…       Тонкая чёрная бровь изогнулось в заломе, а кончик зуба закусил губу почти до крови — пояснение звучало дёшево на её взгляд, отдалённо просто, убогим фасадом прикрывая истинную причину.       — Впрочем, если ты действительно желаешь знать…       Убийца пояснила, что её извилистый и сложный в служении Неумирающему путь испытывает на прочность, и лишь вечное оттачивание сознания его можно закалить. И она, Кибелла, визуализировала кодекс служения — Завет Паутины, в виде лабиринта, полного тупиков и переплетений. И теперь при входе в него, при погружении в этот транс, боевой ли, духовный ли, в нём будет и её Домин.       Не то, чтобы комиссаров глубоко посвящают во все перипетии своих подопечных, однако некоторые поверхностные знания в Оффицио Префектум всё же дают — как минимум, чтобы распознать признаки скверны, развращения или незримых изменений. А ещё стоило поблагодарить за ликбез господина ван Калокса — уж кому-кому, как ни ему будет известна подобная информация. И комиссарша была посвящена в знание, что псайкеров в Астра Телепатика санкционируют ритуалом связывания, прикосновением к той капли мощи, что излучает Златой Трон, чтобы его силуэт отгонял и защищал клеймённого проводника имматериума от его опасностей. Ей весьма не хотелось зазнаваться, сравнивая себя и Его Самого, но тонкое сравнение заставило кончики ушей покраснеть — с учётом того, что среди свиты Теодоры ткачей Кровавой Паутины не наблюдалось, подобной чести удостоиться ей довелось первой. Хотя на задворках сознания гуляла шальная мысль, что латентное псайкерство может до добра не довести.       Или же за этим жестом скрывалось нечто большее…       — Думаю, я бы сочла твои ритуалы не менее причудливыми, — Кибелла позволила себе слегка улыбнуться уголками губ и в её отстранённом взгляде вспыхнула искорка смущённого любопытства. — Быть может, ты сочтёшь это странным — ты живёшь в мире столь далёком от меня, что подобные ритуалы кажутся тебе нелепыми.       Ведь она, Домин — вершительница Воли Неумирающего, и в мироустройство культистки не укладывалась возможность столь большого попустительства, меньшей строгости и требовательности к мыслям и деяниям. В конце концов, Император был весьма и весьма прозорливым сверхчеловеком, осознавая, что даже тогдашняя бюрократическая машина пожрёт и выплюнет свободолюбивых духом личностей, которых стоит направить куда подальше, посулив желанную свободу.       В ответ вольная торговка заметила, что с её стороны было бы справедливо показать своей телохранительнице один из ритуалов собственных.       — Я… «верну любезность» — так к вас, наверху, говорят? Я буду ждать приглашения. — Выпрямившись и, убрав оружие, Кибела коротко поклонилась, — лабиринт принял тебя. Отныне нас связывает танец, что мы свершили среди переплетений линий и разумов.       Как впоследствии неоднократно выяснилось, Лавиния обладала познаниями в танцах, но не познаниями как их умело применить кроме случаев танцев на граблях…              Спору нет, Данрок весьма здравую идею предложил — совершить салон вместе с Кибеллой на светском рауте верхних палуб, среди офицерского состава, чтобы Вторая ткачиха могла самостоятельно лицезреть весь лоск, шик и блеск, окружающий вольного торговца. И та лицезрела, во все свои серые словно необагрённая кровью врагов пласталь глаза, однако явно не тем эффектом, на который рассчитывал Янрис; да и гости окружили её кольцом пустоты, словно аура смертельной опасности отогнала их от спутницы наследницы династии. Единственное, что ей искренне доставило удовольствие — фрукт, который она не то, что пробовать, мечтать не могла, прозябая в нищете нижних палуб. Её замечание про подходящую маску Ксанатоу силилась разгадать — это она про регалии Ткача Кровавой Паутины, или словно высокий фактотум следование натянуть самую дружелюбную из улыбок…       Тень владычицы династии хотела спрятаться в лабиринте от этих чужих людей, чужих звуков, жестов, лживых масок. Однако замечание её спутницы позабавило пустотнцу:       — Ты уже освоила искусство нахождения в центре внимания, словно пустотный кит в безвоздушном пространстве…       Стрельнув глазами в сторону, танцовщица разразилась искренним, звонким смехом. Впрочем, сильно общую картину это не исправило; как позднее призналась своему фактотуму лорд капитан: первый blin всегда komom… И то, что Данрок весьма расстроился подобному исходу, задело будущую фон Валанциус, вероятно, больше всего — ей искренне не хотелось нагонять тоску и грусть у своих подчинённых.       Особенно тех, кто старается искренне…       А вот ритуал связывания она вспоминала ещё долго; а возможно просто своей стезе проницательная душегубка догадалась, что эта чреда случайностей, входе которых Домин не оставила свою тень, не прекратила этот фарс, до последнего оставаясь рядом, исполняя просьбу. Как слукавила одна, так и другая — первая про ритуалы, вторая про желание их лицезреть. Их желание было единым, гармоничным, синхронным, словно те самые оточенные в ритуальном танце па.       Удивительным было даже не то, что губы Лавинии оказались столь ухоженными — за пару дней всё тот же Янрис навёл красоту на её лице, которым в дальнейшем предстояло неоднократно светить и торговать; а то, что губы Кибеллы для столь жёсткого, словно сплетённого из мускулов и неумолимой воли создания оказались мягкими и тёплыми…              Потом на верхних палубах шептались — чего это их лорд-капитан выбрала себе столь неподходящую пассию? Вон какой видный мужчина есть, да ещё и розеттой, с рыцарского мира! Не устраивают мужчины — ну есть же на той же палубе целая принцесса из далёкой жаркой планеты! А она выбрала какую-то замухрышку-пустотницу, да ещё собственную телохранительницу, что вызвало у ряда высоких особ сплошное разочарование. Абеляр все подобные разговоры пресекал, а Иокаста за них нещадно к своему вящему удовольствию карала.       Но где один ритуал, там и другой, и вот её возлюбленная предложила новое действо — ритуал обретения света. Для свидания та выбрала весьма любопытное место корабельный склеп, где совсем недавно свита вместе с вольной торговкой порешили магуса и братьев выводка, генокрадское отребье. У путостницы взгляд аж светился от нетерпения, острый коготок самым кончиком провёл над веком комиссарши. Ритуал был в целом прост — научить видеть Домин без глаз, зашив очи и провести через лабиринт нитью, незримой обычному взору: тут тебе и доверие друг другу, и проверка всё той же связи.       Но от упоминания увечий Ксанатоу передёрнуло, даже сдерживаться не стала так же, как когда-то при первой беседе Ткачиха предложила своей владычице, без суеты и смущения проткнуть иглой её собственный глаз, двузубцем ключицу.       И Кибелла видела в этом не страх боли, а колкий ужас пережитого прошлого фон Валанциус. И всё же та смогла пройти испытание воли и довериться культистке; на удивление у той оказалась лёгкая рука, игла легко пронзила кожу, не задев нервов и глазных яблок. Проколотые и стянутые нитями веки болели, мутя мысли и вызывая из недр подсознания потусторонний страх — как у новорождённого, не зрящего ничего вокруг, как у котёнка, способного ориентироваться лишь на слух. Сквозь пелену боли слышалось песнопение танцовщицы, её летания, строфы из Кровавого Завета. Лорд-капитан полностью отдалась голосу своей тени, своей хранительницы, абстрагируясь от боли, никуда не ушедшей, но задвинутой на дальнюю полку подсознания.       Неожиданно голос проводницы размножился в своих священных текстах, словно их стал произносить целый хор, ноги подкосило, не покидавшая с начала ритуала тревога стольным обручем скрутилась вокруг ладошек, талии, горла. Любую другую подобные трудности бы смяли, но куда этому дурману до тех экзекуций из Схолы Прогениум; и кольцо вокруг горла с едва уловимым звоном рассыпалась под комиссарским сапогом, шагающим за путеводной нитью голоса. И в конце песнопение сменилось негромким нежным шёпотом:       — Возьми меня за руку. Так вступим же мы в чертоги, предназначенные для нас.       Она вцепилась в когтистую руку хваткой утопающего, желающего спастись за соломинку в этой беспроглядной пустоте тьмы.       — Я верю тебе.       И тьма разверзлась, расступилась пред священной царицей, отступила, явив Кибеллу, держащую свою Домин за руку.       — Ты пришла ко мне… несмотря ни на что, — её взгляд был преисполнен теплом, таким нехарактерным для пустотницы, — погружайся в то, что объединяет нас в этом схождении векторов…       Приглушённый свет крипты ослепил, когда ловким движением клинок вспорол стежки, и на их месте остались лёгкое пощипывание на ранках, на ладонях — бережные прикосновения, а проводница неразличимым чёрным силуэтом.       — И снова стала ты свидетельницей истины моей, Домин’Лавиния, — теплота оставила взгляд серых глаз, обращённых внутрь себя и никуда одновременно, — свет обретён.       — Я видела светящийся лабиринт, — призналась лорд-капитан, — как тот, что ты расчертила на офицерской палубе.       Это откровение потрясло кровавую ткачиху, до глубины души — транс оказался слишком глубок, связь слишком сильна, познание более информативным.       Слишком много условностей…              Решив в этот раз не ударить в грязь лицом, Лавиния решила «вернуть любезность» своей хранительнице, показав настоящий ритуал, несмотря на скепсис последней. К её удивлению, лорд-капитан провела Кибеллу через все верхние палубы в собственные покои и голове убийцы закралось сомнение, что этот ритуал будет касаться физической близости, только с какой-то особой отличностью, изысканностью, гранями вожделения.       А в итоге вольная торговка привела пустотницу к огромному устройству с духовыми трубами разной длины и диаметра, да пультом с клавиатурами.       — Что это? — искренне удивилась ткачиха.       — Это орган, — пояснила хозяйка покоев в ответ, — музыкальный инструмент. И часть моих обыденных ритуалов.       Танцовщица припомнила, что в те редкие моменты отсутствия ночёвок в покоях Домин она слышала разносящийся по кораблю гул столь громогласный, торжественный, мрачный и тревожащий, от которого словно трясся в экстазе корпус флагмана. Теодора не пользовалась этим инструментом, но сконструирован он был так, чтобы мелодия разносилась на протяжении всего корпуса, в каждый удалённый, даже самый мрачный и лишённый света уголок.       — Попробуй, начни, — Ксанатоу указала на несколько длинных клавиш, задав нажатием периодичность и тембр, усадив гостью на табурет и усевшись на соседний рядом, — сыграй вот это.       Длинные пальцы неуверенно, осторожно легли на клавиши, и массивное чудовище отозвалось гулом и рёвом, даже немного напугав культистку.       — Это просто звук, — в её голосе просквозило расстройство от непонимания — неужели и в этот раз ей не дано постигнуть причуд своей Домин.       — Безусловно, как и это, — теперь сама комиссарша совершила несколько нажатий, отличных по темпу и амплитуде, — но теперь нам стоит попробовать вместе.       И набор случайных повторяющихся звуков в четыре руки приобрёл форму, очертания, контуры мелодии стали более явными, хотя Кибелла редко перешагивала даже на соседние клавиши — под чутким указанием священной царицы. Но не потребовались стяжки, не было необходимости в кровавых узорах; душегубка, не ведавшая и не знавшая в жизни ничего кроме искусства отнятия чужих жизней и литаний, позволила путеводной нити гармонии вести её вдаль и пальцы сами стали попадать по нужным клавишам, словно той был ведом нотный стан, сольфеджио и сама мелодия.       — Твой ритуал действительно причудлив, Лавиния, — сдавленный голос затаённым дыханием без церемониальной приставки едва доносился.       — Сейчас ты стала более чувственной, — заметила аккомпанирующая ей фон Валанциус.       — Мы носим маски на лицах. Но не на душах, — и без того растянувшиеся в блаженстве губы душегубки, казалось бы, кончиками сейчас скроются за ушами, — я — ткач смерти снаружи, но внутри человек — как и ты.       — Мне доводилось воевать вместе с полковником, изъявившим мысль, что войны выигрывают не генералы, а солдаты. И что инструмент, сколь бы искусно не был сделан, в руках дилетанта не больше, чем примитив. — Веки непроизвольно опустились сами, ранки на которых давно уже зажили, дав потоку мыслей вырваться. — В духе товарищества… Вместе…       — Да. Вместе. — Пустотница посмотрела на женщину напротив себя, не глядя попадая слишком длинными для человека пальцами по нужным клавишам. — Теми, кто связан во свете и во славу Его.       Когда мелодия закончилась, когтистая ладонь прижалась к груди под комиссарской шинелью.       — Все откровения, дарованные тебе — сбереги в сердце. Это — лишь твоё сокровище.       — Видеть тебя искренней — вот по-настоящему бесценное сокровище, — ладонь лорд-капитана по сравнению с её хранительницей казалась миниатюрной, заключённой поверх чужой.       — Это роскошь, недоступная ткущим Кровавую паутину.       — Ты сама говорила, что для тебя это — особое чувство, священное, не должное быть принесённым в жертву аскезе.       На миг испещрённое ритуальными рубцами лицо помрачнело, чтобы затем едва заметная улыбка вновь озарила белоснежный лик.       — Ты помнишь все мои слова, Домин. Так в чём смысл этого ритуала?       — В том, чтобы задать настрой — на сон грядущий, или на продуктивный день, — пояснила вольная торговка, — даже если всё идёт не так, некий ритм даёт перенести невзгоды легче. И переспать их становится проще. Собственно, я как раз собиралась на боковую…       Уговаривать тень фон Валанциус разделить ложе не требовалось. Пустое вожделение не давало той глубины чувств, что испытывали два любящих человека даже в простом сне, без активных действий.              Упрёк Жадности никогда не спал, какой-то отсек, палуба, трюм, каюта, что-то да функционировала. Но с тех пор от игры в две пары рук, обновлённого и единого ритуала двух влюблённых сердец, его обитатели засыпали и просыпались в ритме гармоничных мелодий.