double transmission

Ненависть к людям была не абстракцией, а практикой. Вот, например, сейчас — клуб, кишащий телами, искажёнными огнями, зеркалами и звуком. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то двигался слишком уверенно. Маски, перья, блёстки, алкоголь, плетеные крылья и мишура. Карнавал Райских сумерек — очередной повод для людей показать, какими «непохожими» они умеют быть. И все как один — одинаковые. Эндрю стоял у дальней стены в полутени, где свет не бил прямо в глаза. Он был в чёрном. Рубашка, пиджак, обычная маска, прикрывающая половину лица. Никакой показной эксцентричности. Его достаточно было просто не трогать. Он бы ушёл, если бы не обещание Рене. “Один час, Миньярд. Один. За это я буду молчать, когда ты снова запишешься на ночные дежурства”. Он выполнил свою часть сделки. Почти. Именно на отметке «почти» всё пошло к чертям. Свет снова вспыхнул слишком ярко — бело-синий, ослепляющий, как удар молнии, и следом за ним — звук. Бас, не просто грохочущий, а выворачивающий внутренности. Эндрю почти скривился. Почти — потому что даже для раздражения у него были лимиты. Он сделал медленный вдох, выдох, отпил немного из бокала, рассчитывая пересчитать в голове до тридцати и не дать себе стать тем, кто орет на людей в клубе. И именно тогда — в этом звуке, в этой почти мигрени, в этом слишком глянцевом, слишком душном аду — кто-то подошёл. Слишком близко. Точно в его поле зрения. Повернулся к нему лицом и — о, Господи, заговорил. — Можно? Это было… нетипично. Вопрос, заданный почти шёпотом, не вписывался в местный ландшафт, где всё кричали, требовали, хватали. Эндрю моргнул. Парень стоял прямо перед ним. Высокий, в маске — серебряной, гладкой, полулисей, полулишённой выражения. Он был не в костюме, не в перьях. Чёрные джинсы, белая рубашка, слегка расстёгнутая, цепочка у горла. Парадоксально просто — и от этого заметнее. “Можно?” — что? Встать рядом? Говорить с ним? Умереть тут на месте? Наорать на окружающих? Что, блять, можно? Эндрю смотрел. Секунду. Две. В какой-то момент это перестало быть просто молчанием — уже почти вызов. Парень не отступил. Не усмехнулся. Просто ждал. И, к собственному тихому ужасу, Эндрю — кивнул. Слово вырвалось слишком легко: — Да. Одно короткое слово, которое он, по-хорошему, не должен был произносить. Не здесь. Не так. И уж точно — не этому человеку. Рыжие волосы. Не рыжие-рыжие, как у тех, кто красится перед Хэллоуином, а насыщенно тёплые, ржавые, как медь на солнце. Лоб прикрыт немного лохматой чёлкой. Волосы, по ощущениям, были нарочно растрёпаны, но чистые, ухоженные. Шея — открыта, и, блядь, конечно он расстегнул рубашку. И, конечно, на ключице — лёгкий шрам. И ещё один — у основания горла. Небольшой. Едва заметный. Он стоял рядом уже несколько минут. Не двигался, не говорил, не пытался заговорить — и в этом, как ни странно, было самое тревожное. Он просто был. Спокойно, самоуверенно. Как будто знал, что это присутствие — уже действие. Как будто знал, что молчание — самый опасный из языков. Эндрю почти перестал на него смотреть. Почти. Это было безопаснее. Безопаснее — не знать, куда тот смотрит из-под маски, не видеть, как плавно он двигается, не фиксировать, как у него сжимаются пальцы на бокале. Именно когда он позволил себе это почти-равнодушие, всё и произошло. Парень обернулся. Сделал полшага — неторопливо, без тени суеты. Эндрю успел заметить: у него на скулах — веснушки. Совсем немного, но достаточно, чтобы выделяться на фоне клубного полумрака. Как если бы кто-то аккуратно бросил на кожу свет. Его губы были приоткрыты. Дыхание — ровное. Никаких слов. Ни одного. Ни объяснения, ни намёка. Только шаг вперёд. Только пространство, которое вдруг стало слишком тесным. Эндрю не отступил. Он вообще не пошевелился. Потому что не успел. Губы парня коснулись его губ так, как будто имели на это право. Без разрешения. Без спроса. Как будто это было неизбежно. Это не был поцелуй в стиле клубных вечеров — пьяный, липкий, наспех. Нет. Он был точным. Мягким. И абсолютно наглым. Это длилось секунду. Может, меньше. Но в эту секунду мир в голове Эндрю сдвинулся. Как будто кто-то дернул за стол под карточным домиком. Не до разрушения — но до дискомфорта. До узнавания, что всё стоит не так, как ты думал. Тепло. Давление. Тишина. Парень отстранился. Медленно, как будто не торопился покидать это мгновение. Как будто оно принадлежало ему. И — вот же, наглая тварь — ещё и улыбнулся. Не широко, не победно. А почти извиняюще. Почти невинно. Поставил бокал на ближайший подоконник. Кивнул. И растворился в толпе. Просто исчез. Эндрю стоял. Не двигался. Впервые за вечер — по-настоящему неподвижный. Мир вокруг вернулся в движение, как по сигналу: музыка грохнула с новой силой, кто-то засмеялся, кто-то пролил что-то блестящее на паркет. Но он стоял. Словно эта сцена была не частью ночи, а чем-то отдельным. Как будто её вставили между моментами — и забыли убрать. Он коснулся губ. Аккуратно. Проверяя — не привиделось ли. Проверяя — не остался ли след. Никаких шансов узнать, кто это был. Лицо скрыто маской. Имя — не названо. Даже голос — не услышан. И всё же что-то в этом было раздражающе… личное. Как будто его не просто выбрали. А как будто его знали. И хуже всего было то, что Эндрю не чувствовал злости. Ни привычного раздражения, ни желания закрыться, ни остро заточенной отстранённости. Он чувствовал только странное, острое, тихое эхо. Нарушение порядка. Сбой в системе. Секунду назад он знал, как устроен этот вечер. А теперь — нет. Час прошёл. Не почти, а полноценный час, которого стоило дождаться. Пошло оно всё к черту. Он вышел из клуба, и первым делом захотел убежать. Убежать подальше от света, от звуков, от навязчивой энергии, что осталась на его коже, как липкий налёт. Убежать, чтобы снова оказаться в тишине — там, где никто не сможет нарушить его личное пространство и где никто не будет приставать с вопросами или, того хуже, с поцелуями. Но шаги по мокрому асфальту отдавались слишком громко в пустоте ночи. И с каждой секундой чувство тревоги не ослабевало, а нарастало. Он — Эндрю Миньярд — привык держать всё под контролем. И контролировал. Всегда. До этого вечера. Теперь его грудь сдавливало какое-то непонятное напряжение, которое он не мог назвать даже вслух. Не гнев, не раздражение, не тоска и уж точно не страх. Что-то другое. Что-то гораздо более неприятное. Он обернулся на звук собственного дыхания. Глубокого, ровного, но слишком громкого для пустой улицы. И с этим дыханием, с этим странным ощущением в груди, пришло понимание: он не хочетзабыть. Он не может забыть. Каждый раз, когда закрывал глаза, перед ним всплывали мягкие губы — так близко, так неожиданно. И невидимый взгляд за серебряной маской, который казался пронзающим насквозь, как ледяной кинжал. Он даже не знал его имени. Он даже не видел его лица. Но внутри Эндрю всё кричало: этот парень — проблема. И проблема гораздо хуже, чем все те, с которыми он сталкивался раньше. И вдруг — без предупреждения — во всём этом хаосе чувств, мыслей и раздражения, одна мысль прорезала мрак как нож: Я хочу встретить его снова. И это была не просто прихоть или каприз. Это было вызовом, который он принял, не ведая, к каким последствиям он приведёт. Он вздохнул, глубоко и медленно. И на мгновение, впервые за долгое время, почувствовал, что выходит из тени. Что эта ночь — не просто ночь. А начало чего-то, что он не в силах остановить. Он не знал, кто этот парень, зачем пришёл и почему именно он. Знал одно — теперь этот вечер не просто будет жить в его голове, он там поселится и устроит бардак. Отлично.